Нынче попался ему на глаза ухоженный пес — ясно, с боярского двора: серый с подпалинами, правило пушистое, морда длинная. Помахивая хвостом, доверчиво приласкался к чадам.
— Подь, подь сюды, — чмокая губами, приманил его Прокоп.
Заиграл пес, запрыгал вокруг чада, Егорка уж нащупал за пазухой огрызок аржаного сухарика, хотел угостить его, а Прокоп изловчился да ногою пса по улыбчивой морде — раз.
Завизжала борзая, заскулила, завертелась на снегу. Засмеялся Прокоп, а у Егорки — слезы из глаз.
— Будя реветь-то, — дернул его за рукав Прокоп, — кажись, хозяин объявился…
И верно: из ворот выскочил могучего сложения челядин в овчинном полушубке — морда красная, в ручище здоровенная палка.
Заорал он, кинулся к чадам — тем только дай бог ноги. Челядин толст был и грузен, а они увертливы, но все равно с трудом ушли.
У самого монастыря с трудом перевели дух.
— Да, наломал бы он нам бока, — сказал Прокоп с улыбкой. — Шибко осерчал за пса.
— А тебе-то почто было бить животину? — не стерпел, огрызнулся Егорка. Крутящаяся на снегу борзая с окровавленной мордой так и стояла у него перед глазами.
— Эко жалостливый ты какой, — хохотнул Прокоп и шлепнул Егорку по спине. — Холопа да смерда, чай, тоже бьют, а никто не вступится. Нынче Лука по мне прошелся березовым прутиком — ты слезы не уронил, смеялся небось со всеми…
— Дык за дело тебя Лука-то, — пробормотал Егорка.
— За како тако дело, а? — вскинулся Прокоп и схватил Егорку за грудки. — За како дело?..
Поперхнулся Егорка, побелел, слова застряли у него в горле.
— Вот стукну тебя — это за дело, — тряхнул его Прокоп, да так, что у чада лязгнули зубы. — Куды судить-рядить меня взялся? Животину ему жаль, а человека ни за что ни про что наказуют, так человека ему не жаль.
Повернул он к себе Егорку спиной, поддал коленкой под мягкое место — покатился малец в сугроб, воткнулся головою в снег по самые плечи, задрыгал ногами.
Подбоченясь, хохотал Прокоп:
— Гляди-ко, крест кладет по-писаному. Ай да Егорка! А и то: с поклону голова не заболит. Выползай покуда — в монастыре ишшо свидимся.
И пустился наутек, потому как заметил приближающегося от ворот детинца Луку.
— Батюшки, — сказал, подходя к торчащему в сугробе Егорке, дьякон, — уж не Прокоповы ли это забавы? Как шел я, кажись, его издалека видел.
Вытянул Егорка голову из снега — поморгал, с удивлением уставился на Луку.
— Кто же это тебя, малец, так ловко пристроил? — покачал головой Лука.
Да не таков был Егорка, чтобы товарищей своих выдавать, отвечал смиренно и со смущением:
— Поскользнулся я, вот и угодил в сугроб…
Ясное дело, не поверил ему Лука, но пытать мальца не стал — пожалел его:
— Хошь, пойдем ко мне, нынче Соломонида пирогов испекла?
— Ну? — вытряхая снег из ушей, обрадовался Егорка. Непривычно ласковый дьякон насторожил его, однако и расплывшаяся было по лицу улыбка мигом растаяла. — А не врешь?
— Я завсегда правду говорю, — нахмурился Лука. — Дьяконица-то моя тебя заутре поминала.
Пошли к Луке. Сбив с обуви снег на порожке, вошли в избу. Егорка снял шапку, перекрестился на образа, сказал степенно, как взрослый:
— Здрава будь, тетка Соломонида.
— А, Егорка к нам в гости, — отходя от печи с железным противнем в руках, ласково отвечала дьяконица. — Давно не захаживал, раздевайся, садись к столу.
От противня, от распластанного на нем румяного пирога исходил ароматный запах грибов.
Чинно сели на лавки, Лука разрезал пирог, кашлянул и загадочно поглядел на жену.
— Чего тебе? — проворчала Соломонида.
— Медку бы нито…
— Ишшо чего, мальца-то спаивать.
— Мальцу квасу подай.
Соломонида поворчала, но перечить мужу не решилась — только и всего, что, выходя, громко хлопнула дверью. Лука ухмыльнулся. Скоро жена вернулась с двумя жбанами: в одном был мед, в другом — квас.
Никогда прежде не видел Егорка подвыпившего дьякона. И вот, сидя напротив него, дивился безмерно.
На глазах преображался Лука. После первой чары стал он смурным и безулыбчивым, после второй и третьей взялся попрекать Соломониду: и пироги не допеклись, и мед горьковат, и в избе не прибрано, а когда в жбане меду оставалось на донышке, вдруг встал из-за стола, приосанился и запел — да так, что хоть уши затыкай: громче не певал он и в соборе.
Но что больше всего испугало и удивило Егорку — песни Луки, те самые бесовские и богомерзкие песни, которые еще совсем недавно сам дьякон подвергал поруганию.