Прогнала, освобождая себе место. Долго смотрела вслед девчонке.
– Чем-то никак душа ее не успокоится, – попыталась завести разговор со Стешей: наверняка судили-рядили как раз о причинах тоски да грусти.
Та, пока еще помнила наложенную на себя клятву, коснулась малой толики из узнанного:
– Говорит, Наталья наша с каким-то полицаем якшалась в оккупации.
– Петром, что ли? – усмехнулась глупости, ставшей сплетней, баба. – Да он же сначала у меня полторы недели жил. И что, его теперь ко мне в женихи лепить вареником?
Поманила Стешу к самым губам, огляделась по сторонам перед известием и прошептала главное:
– От партизан он был. А как потом поняла уже своим умом – вообще из Москвы, с Большой земли. С заданием каким-то важным прошел через фронт. С Натальей я его и свела. А ты – якшалась. Поякшаешься, если виселица за такую полюбовку грозила.
– А что же все молчали?! – удивилась и расстроилась Стеша. Такие новости и страсти, оказывается, вокруг крутились всю оккупацию, а она и не знала.
– Кому надо было после освобождения, все выпытали. И приказали особо не распространяться, – с облегчением рассталась со своей тайной баба Ляля.
– А Зорька этому, который политический и который на Наталью посматривает, наговорила про нее.
Посмотрели в сторону, где скрылась девчонка. Иван Павлович производил впечатление человека сдержанного, а значит, положительного. И хотя не обладал бравым видом и усы скорее старили его, чем придавали молодцеватость, каких-то отрицательных эмоций он ни у кого в бригаде не вызвал. Кроме Зори, ясное дело. А слово ее не то что воробей, а булыжник по воде – круги идут до разных берегов…
– Вот вечно так: забьете гвоздь без шляпки, а мне вытаскивай, – вздохнула вечный воспитатель чужих детей и исправитель их глупостей. – Ладно, встречу этого усатого-полосатого, растолкую, что к чему. А на голодный желудок и на Зорьку ругаться вредно. Пойдем кушать, ночь приближается.
Однако в бригаде, не получив даже ложки, первым делом отозвала в сторонку Наталью. Значит, не ругаться…
Глава 9
Нет ночей в средней полосе России на макушке лета. Не белые они, не воспетые поэтами, скорее, вошедшие лишь в поговорки уровня гулькиного носа.
На стройке ночей как времени всеобщего отдыха не предполагалось тем более: после солнца третья и четвертая смены делили оставшиеся сутки на равные четвертины с дневными выходами. Люди готовы были подпереть и солнце, чтобы подольше поработать. Но даже когда и светило уходило на короткий покой за горизонт, подальше от войны и непрерывно копошащихся на насыпи людей, на «железке» продолжала бурлить жизнь. И если кто-то из дневной команды валился из последних сил на нары, другие, благодаря молодой, быстро проходящей усталости, шли в дополнительную ночную смену.
Валившийся с ног Врагов вынужден был тереть ладонями брови, чтобы не сомкнулись глаза. В гильзе росла гора окурков, майор раз за разом тянулся к закопченному чайнику, но одергивал себя: в последнее время все более остро реагировал на заварку, с трудом засыпая после чаепитий. А выспаться хотелось. Но тут уж как получится. Что же сотворил Василек? Истинно хотел поставить лишь печать на командировочном бланке и официально отбыть на передовую или был какой другой умысел? Может, уже пользовался подобной штамповкой документов? Для кого?
Оглянулся на занавеску, невольно ставшую театральным реквизитом. Стоит устраивать цирк или все же довериться чутью и не втягивать Василька в психологическое давление? Довериться интуиции? Колька для него больше, чем просто сын полка, его бесшабашность напоминает поведение собственного сына, оставшегося в оккупации на Украине…
Только и неприглядные факты сами идут в руки. В штабе стройки ему вывели паренька-оборвыша, возрастом Василька или чуть постарше. Затем начальник стройки лично вытащил из стола увесистый кусок угля. Уголь уже подвозили в Ржаву, без этого топлива паровозы – груда металла, пусть и идеально сотворенного умом конструкторов и руками рабочих. Только и Врагов не машинист и не шахтер, чтобы радоваться увесистому куску топлива. Значит…
– Мина, – согласно кивнул подполковник.
Был он настолько худ, что любой, имевший вес больше комариного, мог чувствовать себя рядом с ним обжорой, а потому виноватым: умирать за стройку надо так, как ее начальник, маковой росинки в рот не кладущий до первого свистка паровоза.
– Мина, – повторил подполковник. – Вот, доставил, – кивнул на оборвыша.