Хотя… Антон ведь тоже шел подрывать эшелоны. Но уже советские! Где игра, где истина?
Почему-то вспомнился начальник стройки. Наверное, он счастливый человек, потому что ему некогда всех подозревать, в каждом сомневаться. Он строит дорогу! А здесь же… здесь черт ногу сломит и мозги отправит на переплавку.
Песня замолкла, сидельцы перешли, скорее всего, на шепот, и впервые в жизни Врагов посчитал зазорным стоять под дверью и подслушивать. Передернулся от озноба. Несмотря на лето, ночь несла прохладу, и он обернулся к Гавриле:
– Принеси им телогрейки, а то замерзнут.
Кручиня ждал наступления сумерек по причине более прозаической, чем график работ. За те мгновения, что удалось пройти по узкой тропинке наедине с Натальей, в отличие от Семки он успел узнать и ее имя, и пригласить на свидание. Он не питал иллюзий по поводу своей внешности и не был уверен, что девушка придет, что она вообще вспомнит о быстротечном разговоре с недавним заключенным, но тем не менее приближался к полевому лагерю Прохоровой с легким волнением.
В округе перебрехивались собаки: кто-то взял на стройку своих питомцев, какие-то дворняги прибились сами по себе, учуяв запах кухонных костров. Изредка мелькали из-за закопченных окошек «летучих мышей» лучи света, хотя светомаскировку старались соблюдать и даже фонари зажигали лишь при острой необходимости: все прекрасно понимали, чем может обернуться пренебрежение безопасностью.
В ночи слышнее и звуки, и именно легкий скрежет щебенки подсказал Кручине, что Наталья все же ждет, переминаясь, в условном месте. Затрепетало сердце: значит, не безнадежна у него жизнь. Значит, не растерт в пыль выпавшей судьбой. Зато в сердце столько скопилось нерастраченной нежности и желания носить свою женщину на руках. Давно понял: только радуга способна спасти человека от тоски. И ее оттенки. Все черно-белое – это беспросветность и гибель.
Подошел к сидевшей на свежем пеньке, взволновавшей его женщине сзади. Поколебавшись, тронул за плечи, укрытые вместе с головой платком. Девушка встала, обернулась, и он отпрянул – перед ним была баба Лялюшка. Блаженно улыбнувшись, шутливо заарканила жениха платком и покачала в истоме головой:
– А сладко. Сладко побывать в чужом счастье.
– Извините. Я, кажется, перепутал, – принялся в мольбе прикладывать руки к груди Иван Павлович. Неужели Наталья так захотела подшутить над его возрастом? Зачем ей это понадобилось? Могла бы все сказать в глаза, он понятливый. А радуга – она больше зрительный обман, уходит так же легко, как и появляется. Мираж жалко… – Извините.
Баба Ляля остановила поклоны:
– Да разве ж я в обиде, что меня мужчина тронул, хоть и с перепутку? – пожурила невольная невеста. – Но я по делу, милый человек. Вот и решилась на обманку. Присядь.
Кручиня послушался из уважения к возрасту, хотя обида пронзала все тело.
– Тут давеча тебе про нашу Наталью несуразное наплели по малолетству… – начала баба Лялюшка.
– Я привык верить своему чутью, а не чьим-то словам, – сухо дал свою однозначную оценку Кручиня. Хотя по отношению к Наталье это теперь роли не играло…
Баба подняла руку – не гоношись, охолонь. Выслушай до конца.
– Наталья повела девчат на дальний участок, так что просила извиниться и сказать, что…
Слова Натальи баба передать не успела. Насыпь средь леса и косогоров даже в ночное время оставалась оживленной трассой, и чьи-то шаги заставили Кручиню напрячься. Если патруль, придется объясняться. Подобная участь ждала и бабу Лялюшку, и потому оба заступили за кустарник.
Вместо патрульных на дорожке показались в свете луны капитан Бубенец и Нина.
– А как будет по-немецки «идти»? – поинтересовалась она у провожатого, кивнув назад.
– «Геен» – идти, ходить. Вот и сейчас за нами кто-то «геен»…
Показал рукой напарнице – ты идешь дальше и продолжаешь говорить. Сам отошел в тень соседнего от укрывшего парочку куста. Комсомолка двинулась дальше, продолжая мнимый диалог, и именно за ней через какое-то время стала красться щуплая тень Семки. Напротив кустов замер. С усилием сдерживаясь, чихнул в ладони, и на этот звук, как на опознавательный знак, тут же появился Соболь. Это не стало неожиданностью для охотника за шпионами, скорее всего, он и следил за москвичами по заданию смершевца.
Так и оказалось.
– Туда пошли, – указал Семка лейтенанту направление. – По-немецки говорили.
Смершевец, не зная, что повторяет Кручиню, надвинул парню на лоб картуз:
– Молодец. Никому ни слова.
– А я еще, товарищ лейтенант, хотел сказать про своего напарника, Кручиню.