Ответ показался Наталье несколько мудреным, но ни уточнить, ни перевести разговор не успела – на этот раз за поворотом послышался лязгающий шум дрезины. И теперь нежелательность встречи промелькнула на лице Натальи:
– Валентина Иванович! Если честно, не хочу лишний раз попадаться ей на глаза.
Оглянулась на лес, в котором только и можно было быстро укрыться от лишних взглядов. Иван Павлович торопливо скатил тачку с насыпи, аккуратно положил набок: никто ее не бросал, ждет продолжения работы. Дрезина постукивала уже совсем рядом, и он, протянув руку Наталье, увлек ее за деревья.
Дрезиной управляли бригадир и Соболь. На платформе лежали выделенные наконец-то для бригады новые носилки, сверху них казаком с чубом высился вещмешок Валентины Ивановича с продуктами.
Прохорова, увидев под насыпью тачку, остановила свою карету, по-хозяйски оглядела участок и подступающий к полотну лес. Один из самых крутых поворотов трассы дался машинистам нелегко, и она, закрепив тележку тормозом, присела на ее краешек. Лейтенант, увидев струйку пота из-под пилотки бригадира, вытер ее блестящую бороздку ладонью. Валентина Иванович осторожно прижала плечом мужскую руку к своей щеке.
Но по-бабьи пожалела сама:
– Чем-то могу помочь? Я же вижу, как ты напряжен.
– Ничего. Тебя увидел – и уже отрада. – Боялся пошевелиться лейтенант, чтобы не спугнуть и не потерять близость к женщине.
Та, несмотря на свой характер, стиль поведения, прекрасно понимала мужское желание и, в чем-то перебарывая себя, потерлась щекой о протянутую для помощи и внимания руку: так щенки принимают и признают хозяина. И хотя в отношениях со смершевцем Валентина Иванович сама могла бы выступать в хозяйской роли, женское начало взяло верх, и она приоткрыла себя, дала понять: в первую очередь она женщина, а потом уже бригадир, фронтовичка, орденоносец. И что никакой не «синий чулок», что способна сама задрожать от страсти и замереть с перехваченным дыханием от ласкового слова. Это понимание расслабило ее, она испугалась своему новому состоянию и, как ни было сладко падать дальше в пропасть безумного томного блаженства, остановила себя. Поправила гимнастерку, хотела полезть за куревом, но сдержалась: уж если держать себя женщиной, то даже в ущерб фронтовым привычкам. Ридикюля, как у москвички, конечно, нет, а то бы тоже отыскала пудру, духи, помадку. Когда же вернутся мирные времена?
Отвлеклась, поинтересовалась:
– С зэком что-то прояснилось?
– Думаю, пустышка. Враг более хитер, более умен.
Валентина Иванович согласилась посмотреть в другую сторону:
– Корреспондент с комсомолкой не очень нравятся…
– Держим на контроле, – успокоил тревогу бригадира Соболь. Валентина оказалась настолько близка, что он не удержался и дотронулся до ее ушка. Женщину передернуло, как от озноба – словно сама убедилась, что не «синий чулок». Но не заругалась, просто смутилась:
– Ты что! Видно же все.
– А может… ночью встретимся? – с мольбой посмотрел на фронтовичку лейтенант.
Та, унимая заколотившееся сердце, сама впервые коснулась груди лейтенанта. Расстегнула-застегнула пуговичку на гимнастерке, прислонилась головой к плечу офицера. Прошептала:
– Что же ты так стучишься настойчиво? А вдруг открою? Я ведь тоже живой человек, хоть и… без руки. Не потешайся надо мной, не надо. А то потом будет слишком больно.
– Я не потешаюсь. Я с поклонением, – заторопился с уверениями смершевец, привлекая женщину к себе.
– А я… я цветочки твои берегу, – нашла способ чуть отстраниться Валентина Иванович. Распахнула командирскую сумку, извлекла из нее несколько засушенных колокольчиков. Коснулась их губами, но вдруг резко бросила под насыпь. Отвернулась от застывшего попутчика: – Не верю. Вокруг столько красивых, молоденьких и здоровых… Уходи!
Оттолкнула парня, но не отпустила, удержав буквально щепоткой его за гимнастерку. И снова приникла к плечу.
– Я рядом. И все время буду рядом, – прошептал на ушко Соболь. Поцеловал мочку, с трепетным волнением вновь уловив женскую дрожь от этого прикосновения. – Ты чего? – услышал всхлипывание и улавливая все усиливавшуюся дрожь спины. – Плачешь? Зачем?
– Извини. Столько времени одна, все в одиночку… Боялась. Потому что нельзя укрыться от дождя внутри себя. А тебе спасибо. Разбудил. Не дал забыть, что я какая ни есть, но тоже женщина. И… и только все равно – не торопи время.
Но Соболь уже не разжимал объятий, пытаясь достать губы уклоняющейся от поцелуев женщины. Отбиваясь одной рукой, та старалась удержать хоть какую-то дистанцию. И лишь умоляла: