— Иришка? — его голос был хриплым и разорванным. Он уставился на дочь, но взгляд его был пустым, будто он смотрел сквозь неё. — Ты... ты тоже пришла посмотреть? Они показывают... они показывают всем. Но не все видят. Только избранные. Только... проснувшиеся.
Он поднял руку и указал на стену за её спиной.
—Смотри. Смотри, какая красота.
Алексей и Ирина обернулись. Сначала они ничего не увидели. Просто мокрый, покрытый плесенью бетон. Но потом их зрение настроилось. И они увидели.
Стена... двигалась. Не физически. Изображение на ней плавало, искажалось, как в кривом зеркале. И на его поверхности проступали образы. Не случайные. Это были их собственные, самые глубокие, самые потаённые страхи.
Алексей увидел отца. Виктора Петрова, стоящего перед «Когерентором». Но его отец был не человеком, а таким же существом из чёрной, блестящей материи, с угольными глазами. И он протягивал к Алексею руку, не для объятия, а чтобы поглотить, втянуть в себя.
Ирина увидела себя, стоящую в полной темноте. А вокруг, вплотную к ней, стояли десятки, сотни людей с пустыми, безразличными лицами. И все они медленно, в унисон, хлопали в ладоши. Этот монотонный, нарастающий хлопок заполнял собой всё, не оставляя места для мысли, для её собственного «я».
— Видишь? — с восторгом прошептал Сергей. — Они показывают нам истину. Нашу суть. Наш страх — это ключ. Ключ к тому, чтобы стать частью чего-то большего!
Он встал, и его движения были резкими, неестественными.
—Останься с нами, дочка. Проснись. Перестань бороться. Это так... легко.
Он сделал шаг к Ирине, и его рука с длинными, грязными ногтями потянулась к её лицу. В его глазах светилась не отцовская любовь, а фанатичная, всепоглощающая одержимость.
Ирина отпрянула с тихим стоном. Слёзы текли по её лицу, но теперь в них был не только ужас, но и горечь безутешной потери. Её отец был мёртв. Его разум, его душа — всё было захвачено, переработано, превращено в послушный инструмент Теневика.
Алексей схватил её за руку.
—Беги! — его голос сорвался на крик. — Он не твой отец! Не сейчас!
Они рванулись прочь, оставив бормочущее, одержимое существо в туннеле. Его голос преследовал их, превращаясь из ласкового убеждения в полный ярости вопль.
— ВЕРНИСЬ! ТЫ ДОЛЖНА УВИДЕТЬ! ТЫ ДОЛЖНА ПРИНЯТЬ ЭТО!
Они бежали, не оглядываясь, по тёмным лабиринтам коллектора, и эхо этого вопля сливалось со стуком их сердец и одним ужасающим осознанием: заражение было не только физическим. Оно пожирало умы, души, самые тёплые воспоминания, превращая их в оружие против тех, кто был дорог. И они не знали, есть ли вообще что-то, что способно противостоять такому ужасу.
Глава 11. Эхо. Часть 2
Они бежали, не разбирая пути, повинуясь лишь животному инстинкту — уйти подальше от того голоса, который когда-то был родным, а теперь стал воплощением кошмара. Казалось, сам коллектор преследовал их. Стук их шагов по мокрому бетону отдавался эхом, которое сливалось с навязчивым шепотом, исходящим теперь отовсюду — из тёмных боковых ответвлений, из ржавых труб, даже из капающей с потолка воды. Шёпот был бессвязным, но в нём угадывались те же обрывки фраз, что бормотал отец Ирины: «…проснись…», «…стань частью…», «…не бойся…».
Он везде, — срывающимся голосом прошептала Ирина, спотыкаясь. Её дыхание было прерывистым, сдавленным рыданиями. — Он в стенах, в воздухе… Он внутри меня, Алексей! Я слышу его… как будто он шепчет прямо в моей голове!
Алексей крепче сжал её руку, пытаясь передать ей хоть каплю уверенности, которой у него самого не было. Его собственный разум был ареной сражения. Образ отца-монстра, увиденный на стене, впился в сознание как заноза. Что, если и его отец уже стал таким же? Что, если всё это время, пока он сидел в своём кабинете, с ним происходило то же самое? Эта мысль была отравленной иглой, впрыскивающей яд безнадёжности прямо в сердце.
Они свернули в узкий служебный тоннель, надеясь сбить с толку преследование. Здесь было ещё страшнее. Стены были покрыты не просто ржавчиной, а странными, волокнистыми наростами, похожими на спутанные чёрные волосы. Они пульсировали, и при свете фонаря казалось, что вся эта масса шевелится, дышит. Воздух был густым и тяжёлым, им было трудно дышать.