Его отец, Виктор Петров, сидел, прислонившись к консоли, с закрытыми глазами. На его лице застыло выражение не умиротворения, как показалось Алексею сначала, а бесконечной, всепоглощающей усталости. Усталости, которая наконец-то закончилась. Из уголка его рта струйка крови успела засохнуть тёмным, почти чёрным ручьём.
Алексей осторожно положил его голову на пол, снял свой потрёпанный пиджак и накрыл им лицо отца. Руки дрожали.
Прости, — прошептал он в мёртвую тишину. Слово прозвучало неестественно громко.
Затем он повернулся к Ирине.
Она лежала ничком, раскинув руки, в позе человека, упавшего с высоты. Её одежда местами обуглилась, волосы пахли горелым. Он подполз к ней, сердце заколотилось в страшном, новом ритме — ритме надежды, которую он боялся допустить.
Ирина? — его голос сорвался на хрип.
Он осторожно перевернул её на спину. Лицо её было бледным, как мрамор, губы синеватыми. Но она дышала. Дыхание было поверхностным, прерывистым, но оно было. Он приложил пальцы к её шее — под кожей отдавался слабый, но упрямый ритм.
Он схватил её за плечи, чуть не встряхнул.
Ирина! Дыши! Проснись!
Она не реагировала. Её веки не дрогнули. Она была здесь, но её не было. Её сознание, её «я» — то, что он знал и любил, — ушло. Осталась лишь биологическая оболочка, машина, поддерживающая жизнь.
Отчаяние, холодное и острое, как лезвие, вонзилось в него. Он выиграл битву, но проиграл всё. Отца. Друга. А теперь и её.
Он зарычал от бессилия, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была реальной. Единственной реальностью в этом кошмаре.
Снаружи, сквозь разрушенные стены зала, донёсся новый звук. Не зловещий гул, а нарастающий рокот дизельных двигателей. Лязг гусениц. Приглушённые команды.
Армия. Они пришли, когда всё было кончено.
Алексей не пошевелился. Ему было всё равно. Пусть приходят. Пусть расстреливают. Ему было нечего терять.
Первыми в зал вошли солдаты в полной экипировке, с противогазами и автоматами наизготовку. Их движения были чёткими, профессиональными. Они заняли позиции, стволы метались из стороны в сторону, выискивая угрозы.
Чисто! — крикнул один из них.
В зал вошел человек в форме, но без противогаза. Полковник, но не Семёнов. Новый. Его лицо было жёстким, бесстрастным, но в глазах читалось напряжение. Он окинул взглядом разрушенный зал, тёмный «Когерентор», тело Виктора Петрова под пиджаком, Алексея, сидящего на полу рядом с бездыханной, как ему показалось, девушкой.
Документировать всё, — отдал он приказ, не повышая голоса. — Трупы в мешки. Выживших — в карантин.
Двое солдат направились к Виктору Петрову. Алексей вскочил на ноги, преградив им путь.
Не трогайте его, — его голос прозвучал хрипло и неожиданно громко.
Солдаты остановились, оглянулись на полковника. Тот кивнул.
Сын? — спросил полковник, подходя.
Алексей молча кивнул.
Петров Алексей Викторович?
Снова кивок.
Я полковник Иванов. Ситуация под контролем. Вам нужна медицинская помощь.
Ей нужна помощь, — Алексей указал на Ирину.
Полковник бросил на неё беглый взгляд.
Всем выжившим будет оказана необходимая помощь. В условиях карантина.
К Алексею подошли санитары с носилками. Он отшатнулся.
Я не поеду без неё.
Она поедет с вами, — безразлично сказал полковник. — Теперь вы все поедете вместе.
Алексея и Ирину на носилках вынесли из зала. Последнее, что увидел Алексей, прежде чем дверь захлопнулась, — как двое солдат грубо, как мешок с картошкой, взвалили на носилки тело его отца. Пиджак упал на пол, и на секунду он увидел его лицо — бледное, безжизненное, но всё ещё родное.
Их погрузили в бронированный санитарный фургон с зарешечёнными окнами. Внутри пахло антисептиком и страхом. Ирина лежала на противоположных носилках, её дыхание было ровным, но пугающе тихим. Алексей сидел, сгорбившись, и смотрел в пустоту.