Фургон тронулся, вывозя их из ада. Но Алексей понимал: они везли ад с собой. Внутри. В его памяти. В её пустых глазах.
Он посмотрел на Ирину. На её руку, свесившуюся с носилок. И в тусклом свете салонного фонаря ему показалось, что кожа на её запястье в том месте, где когда-то была царапина, чуть темнее. Почти чёрная. Как будто под кожу ввели каплю туши.
Он зажмурился. Показалось. Должно быть, показалось.
Но чувство тревоги, холодное и липкое, уже пустило корни где-то глубоко внутри. Битва была выиграна. Но война, как он начинал понимать, только начиналась.
Глава 17
Глава 17. Карантин
Фургон привёз их не в больницу, а в одно из серых, безликих зданий на окраине города, которое Алексей раньше никогда не замечал. Внутри — стерильные белые коридоры, яркий, безжалостный свет и запах хлора, перебивающий все остальные запахи. Их, всё ещё на носилках, внесли в отдельный бокс с толстыми стенами и зеркальным стеклом в двери. Алексей знал — за этим стеклом за ними наблюдают.
Ирину переложили на больничную койку, подключили к мониторам, которые монотонно пищали, вычерчивая ровные линии её жизненных показателей. Алексей отказался ложиться, он сидел на стуле рядом, сгорбившись, уставившись в белую стену. Руки были испачканы сажей и кровью отца. Ему не предложили их вымыть.
Прошло несколько часов. Дверь открылась, вошёл мужчина в штатском. Не военный, не врач. Его костюм был идеально отглажен, лицо — непроницаемой маской. Он представился как «специалист Минздрава» Сергей Васильев. Алексей не поверил ни на секунду.
Васильев сел напротив, положил на колени тонкий планшет.
—Алексей Викторович, — начал он голосом, лишённым всяких эмоций. — Вы пережили тяжелейшую травму. Нам нужно понять, что произошло в НИИ «Горизонт». Для вашего же блага.
— Вы всё знаете, — хрипло сказал Алексей, не глядя на него. — Вы же наблюдали.
— Наблюдали за последствиями техногенной катастрофы, — поправил Васильев. — Взрыв экспериментальной установки. К сожалению, есть жертвы. Ваш отец, Виктор Александрович, героически пытался её остановить. Полковник Семёнов и его сын, к сожалению, также погибли при исполнении.
Алексей медленно поднял на него глаза. Взгляд его был пустым.
—Техногенная катастрофа?
— Именно так, — Васильев не моргнул. — Это официальная версия. Ей и надлежит следовать. Ради безопасности оставшихся жителей города. И ради вас самих.
Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.
— Вам нужно будет подписать соответствующие документы. О неразглашении. Вы и ваша подруга, — он кивнул в сторону Ирины, — будете находиться под нашим наблюдением. Вам будет оказана необходимая медицинская и, что важно, психологическая помощь. Мы поможем вам... адаптироваться.
Алексей понял. Это не допрос. Это инструктаж. Им предлагали сделку: их молчание в обмен на жизнь. Урезанную, контролируемую, но жизнь.
— А что с ней? — спросил Алексей. — Она придёт в себя?
Васильев бросил на Ирину беглый, оценивающий взгляд.
—Врачи делают всё возможное. Её состояние стабильное. Но мозг... перенёс огромную нагрузку. Время покажет.
Он встал.
—Отдохните. Вас навестят психологи. И помните, Алексей Викторович, — его голос стал чуть твёрже, — некоторые двери лучше навсегда закрыть. Ради всех.
Специалист ушёл. Алексей остался один в ярко освещённой клетке с безмолвной Ириной. Он подошёл к ней, взял её холодную, неподвижную руку.
— Они хотят, чтобы мы забыли, — прошептал он. — Как будто ничего и не было.
Он посмотрел на монитор. Ровная зелёная линия пульса. Ровная синяя линия дыхания. Всё в норме. Но это была норма машины. Не человека.
Внезапно он почувствовал лёгкое движение. Её палец. Мизинец. Он дёрнулся, едва заметно, коснувшись его ладони.
Алексей замер, не дыша.
—Ирина?
Никакой реакции. Лицо по-прежнему было безмятежным и пустым. Но он видел. Он видел, как тот самый палец снова шевельнулся. Непроизвольно. Как будто во сне.
Или как будто что-то под кожей проверяло связь с мышцами.
Он отпустил её руку и отступил на шаг. Холодный ужас, знакомый и оттого не менее жуткий, снова сковал его. Васильев говорил о закрытых дверях. Но он ошибался. Дверь не закрылась. Она осталась приоткрытой. И теперь он боялся, что нечто с той стороны тихонько просочилось наружу. И лежит здесь, рядом с ним, притворяясь спящей.