Он пытался записывать её ночные речи на телефон. Но когда он прослушивал записи, там был лишь тихий, монотонный шёпот, в котором нельзя было разобрать ни слова. Как будто нечто позаботилось о том, чтобы остаться неуслышанным.
Однажды утром, когда медсестра помогла ей умыться и оставила их одних, Алексей подошёл к Ирине. Солнечный свет падал из окна, и он увидел то, чего раньше не замечал. На её левом виске, у линии роста волос, проступал тонкий, почти незаметный узор. Словно прожилки мрамора или... фрактальные разводы Лихтенберга, которые он видел в отчёте о погибшем инженере КПП. Узор был бледным, но отчётливым. И он пульсировал. Слабый, едва уловимый ритм, как у далёкого сердца.
Он протянул руку, чтобы прикоснуться, но в этот момент Ирина медленно повернула голову. Её глаза были открыты. И в них не было пустоты. В них было осознание. Острое, живое и полное такого бездонного, леденящего душу ужаса, что у Алексея перехватило дыхание.
Этот взгляд длился всего долю секунды. Потом её веки медленно сомкнулись, и она снова погрузилась в своё обычное состояние.
Алексей отшатнулся. Это была не парасомния. Это было не перерабатывание травмы. Это было что-то другое. Она не спала. Она была в ловушке. В ловушке собственного тела, запертая там с чем-то, что пришло из Умбры. И это что-то постепенно обустраивалось в её сознании, как незваный квартирант, и по ночам выходило погулять.
Он подошёл к зарешечённому окну и посмотрел на серый, безликий двор. Они были в безопасности? Или они были в новой, более изощрённой тюрьме, где стены были не из бетона, а из лжи и молчания? И самый страшный заключённый находился не за дверью, а в этой же палате, притворяясь спящей красавицей, в чьих глазах на мгновение мелькала вся бездна кошмара, который они не смогли до конца уничтожить.
Глава 19
Глава 19. Отпечаток
Визит специалиста Васильева стал регулярным. Раз в два-три дня он появлялся в палате с тем же бесстрастным видом, задавал одни и те же вопросы, делал записи в планшет. Он интересовался снами Алексея, его физическим состоянием, «остаточными воспоминаниями». Алексей отвечал односложно, стараясь не смотреть на Ирину во время этих бесед. Он чувствовал себя лабораторной крысой, за которой наблюдают, записывая каждое подёргивание усов.
Однажды Васильев, вместо стандартных вопросов, положил перед ним распечатку. Это была выписка из электронного журнала дежурного по их блоку.
«Субъект К. (жен., 17 л.). В период с 02:00 до 03:15 зафиксирована повышенная активность в моторной коре и зоне Брока (речевой центр). Физическая активность: сидячее положение, движение пальцев рук по сложной траектории. Аудиозапись: неразборчивый шёпот. Рекомендация: увеличить дозу седативных препаратов.»
— Объясните, — сказал Васильев, не отрывая взгляда от Алексея.
— Она разговаривает во сне. Лунатизм. Врачи сказали, это нормально, — буркнул Алексей.
— Нормально, — повторил Васильев без интонации. — Сложная траектория движения пальцев. Вы не обращали внимания, на что это похоже?
Алексей пожал плечами, делая вид, что не понимает. Он обращал внимание. Её пальцы в эти ночные часы часто вычерчивали в воздухе знакомые контуры: элементы схем «Когерентора» и «Контрвеса». Как будто её мозг, независимо от сознания, продолжал решать задачу, которую они не успели завершить.
— Она пережила шок, — настаивал Алексей. — Мозг пытается справиться.
Васильев медленно кивнул, убирая распечатку.
— Возможно. Но нам нужна уверенность. Полная уверенность. Поэтому завтра её переводят в отделение нейродиагностики для глубокого сканирования. На сутки.
Лёд пробежал по спине у Алексея.
— Зачем? Вы же видите, она в стабильном состоянии.
— Именно для подтверждения стабильности, — парировал Васильев, вставая. — И для вашего спокойствия.
После его ухода Алексей чувствовал себя в ловушке. «Глубокое сканирование». Что они искали? Следы Умбры? Или, что страшнее, попытаются что-то «стереть»? Он вспомнил холодные глаза врачей, точные движения медсестёр. Они были частью системы, которая стремилась всё контролировать, всё упаковать в аккуратные отчёты. Ирина, с её ночными активностями, была для них аномалией. А аномалии либо лечили, либо изолировали.
Он не мог позволить увезти её. Не сейчас. Не когда в её глазах мелькало осознание.