Ночью он не спал. Он сидел в кресле, наблюдая, как лунный свет серебрил её неподвижное лицо. Он думал о фрактальном узоре на её виске. О том, что видел в её взгляде. Она была здесь. Запертая, но здесь.
Около часа ночи Ирина, как по расписанию, села на кровати. Её руки поднялись, пальцы начали свой немой танец в воздухе, вычерчивая дуги и прямые углы. Алексей подошёл тихо, сел на край её кровати.
— Ирина, — прошептал он, глядя на её профиль, освещённый луной. — Я здесь. Я знаю, что ты можешь слышать. Они хотят тебя забрать. На обследование. Я не знаю, что они там сделают. Помоги мне. Дай знак. Любой знак.
Её пальцы не остановились. Но её голова медленно повернулась к нему. Пустые глаза смотрели сквозь него, как всегда. Но затем её левая рука опустилась, и указательный палец коснулся простыни. И начала двигаться. Не в воздухе, а по ткани. Она не просто водила пальцем. Она выводила что-то. Букву.
Алексей затаил дыхание, пригнулся, стараясь разглядеть в полумраке. Палец двигался медленно, с трудом, будто через невероятное сопротивление.
Это была «Н».
Потом «Е».
«Т».
«НЕТ».
Палец замер, дрожа.
Алексей схватил её руку. Она была холодной, как мрамор.
— Почему? — прошептал он. — Что они сделают?
Палец снова пришёл в движение, с ещё большим усилием.
«...Л...»
И тут дверь в палату тихо отворилась. На пороге стояла ночная медсестра, Марина, женщина лет сорока с усталым, но добрым лицом. Она замерла, увидев их.
— Алексей? Что вы... — её взгляд переключился на сидящую Ирину, на их соединённые руки. — Господи, опять... Иди к себе, девочка, ложись.
Она вошла, собираясь уложить Ирину. Алексей, не отпуская её руку, посмотрел на медсестру.
— Она не хочет на это сканирование. Она мне сказала.
Марина остановилась, её лицо выразило смесь жалости и профессионального скепсиса.
— Алексей, милый, она никому ничего сказать не может. Она в вегетативном состоянии. Это твоя фантазия. Ты устал.
— Посмотри! — он показал на простыню, но в тусклом свете следы пальца были почти не видны. — Она писала!
Медсестра подошла, вздохнула, поправила Ирине подушку и осторожно уложила её, отлепив руку Алексея.
— Тебе нужно спать. Завтра дам тебе что-нибудь посильнее. А её отвезут, всё просканируют, и, может, хоть что-то прояснится.
Она ушла, бросив на него сочувствующий взгляд. Алексей остался один, сгорая от бессилия. Он снова подошёл к простыне. При свете экрана телефона он разглядел едва заметные, смазанные буквы «Н Е Т». И начатую, незаконченную «Л».
Что она пыталась написать? «Нельзя»? «Не лечить»? «Не отпускай»?
Он вернулся на своё место, обхватив голову руками. Он не мог физически помешать её отъезду. Его запрут здесь одного. Но он мог подготовить её. Как? Предупреждение было слишком абстрактным.
Внезапно его взгляд упал на одноразовую пластиковую ложку, оставшуюся от ужина. Хрупкую, с острыми краями. Безумная идея оформилась в его голове. Рискованная, отчаянная. Но если система боялась аномалий, он создаст аномалию.
Он взял ложку и, отломив от неё край, получил острый, не очень надёжный, но режущий кусок пластика. Затем подошёл к Ирине. Он взял её руку, ту самую, что писала, и быстро, пока не передумал, провёл остриём по её ладони. Неглубоко, царапину, но достаточную, чтобы выступила кровь.
Ирина не дрогнула. Её веки даже не повели.
Затем он сделал то же самое со своей ладонью. Боль была острой и реальной. Он прижал свою кровоточащую ладонь к её, сцепив их пальцы, создав кровавую печать.
— Что бы они там ни искали, — прошептал он, глядя на её лицо, — пусть найдут нас обоих. Пусть не знают, где она кончается и где я начинаюсь.
Он держал её руку, пока их кровь не смешалась и не начала подсыхать, образуя тёмный, липкий мостик между ними. Он не знал, сработает ли это. Не знал, поймёт ли она. Но это был единственный знак солидарности, который он мог ей подать. Знак того, что он не отдаст её без боя. Даже если этот бой будет вестись на уровне странных, подозрительных симптомов, которые заставят специалистов вроде Васильева задуматься.
Утром, когда пришли санитары, чтобы забрать Ирину на обследование, их взгляд сразу же упал на соединённые, окровавленные руки спящего Алексея и неподвижной Ирины. Они обменялись недоумёнными взглядами. Позвали врача.
Васильев, прибывший через двадцать минут, смотрел на эту картину долго и внимательно. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах что-шельнуло. Не тревога. Скорее... интерес. Холодный, аналитический интерес учёного к неожиданному результату эксперимента.
— Отложить перевод, — наконец сказал он. — Изолировать палату. Никого не впускать и не выпускать. Взять образцы крови с рук обоих. И вызвать... команду биоконтроля.