«Интересно, почему Банева, а не меня?» – подумал Михеев, глядя, как Банев молча кивает.
– Итак, вот она, наша пятерка. Разрабатываем сначала ее, дальше действуем по обстоятельствам. Но начнем мы не с них. И даже не с визита к руководителю экспедиции, если он понадобится.
Банев изобразил всем своим видом непонимание, и тогда Михеев вывел на экран еще один голопортрет.
– Я хочу проконсультироваться с ним. Знакомьтесь, если кто не знает, Петр Александрович Попов.
Михеев увеличил портрет. Петр Александрович был худ, костист, имел почти закрывающие глаза иссиня-черные, как у Цоя, волосы, обтянутые коричневой кожей скулы и худой острый нос, нависавший над верхней губой, словно клюв хищной птицы. Чисто выбритый клиновидный подбородок упрямо выдвинут вперед. И в выражении лица, и в самой позе Попова было что-то неправильное и вместе с тем притягательное, что заставляло пристально вглядываться в портрет, стараясь эту самую неправильность найти.
Банев всмотрелся в голограмму. Человек явно выступал перед кем-то, что-то показывал на большом визоре, в этот момент его и поймала камера. Корпус развернут, рука поднята, но глаза смотрят вперед, ноги тоже и при этом чуть согнуты, другая рука заведена за спину и слегка отведена, отчего создается впечатление, что фотограф ухватил его во время выполнения сложного балетного па.
– Путник. Зачем он тебе? – спросил Банев Михеева и тут же хлопнул себя по лбу. – Конечно же! Ты думаешь…
– Шанс небольшой, но он есть, – пожал плечами Михеев, – во всяком случае, в прежние времена я бы начал именно так.
– Может быть, уважаемые старшие сочтут возможным приникнуть нам к глубинам своей мудрости? – кротко осведомился Стас.
Впервые за все время знакомства с Михеевым он был не в форме. Хотя все равно что-то форменное в его костюме было: серо-стальная рубашка без рукавов с воротником-стойкой, застегнутая на все пуговицы, легкие свободные брюки на оттенок темнее рубашки, такие же туфли на мягкой подошве. Глядя на сухие крепкие мышцы рук, Михеев решил, что Стас выглядит как спортсмен-многоборец, прибывший на межсистемные соревнования. Кстати, надо будет поинтересоваться, не выступает ли он на самом деле. Как-то он этот момент упустил, а может ведь пригодиться.
– Что вы знаете о Петре Александровиче Попове? – спросил он в пространство между Кейко и Стасом.
Земледел посмотрел на девушку, словно ожидая разрешения, и та, в самом деле, чуть заметно кивнула. Вот так-так.
– Крупнейший ксенопсихолог. Насколько я знаю, очень почтенного возраста, – начал Стас неуверенно, – и единственный человек, воспитанный негуманоидной цивилизацией. Собственно, это все, – пожал он плечами, – честно говоря, ксенопсихология очень далека от моих интересов, так что знаю только общедоступное, обрывки новостей. Словом, извините, не готов по данному вопросу.
– Действительно, он тот самый выживший ребенок с корабля волонтеров Дальней Разведки. И действительно, кто-то его воспитал. Хотя «воспитал» – не совсем подходящее слово, а какие слова подобрать, только боги и звезды знают. Словом, кто-то дал ему возможность выжить, развить определенные навыки и умения. Кто, зачем, почему – так и осталось, по сути, загадкой. Одно время носились с идеей получить из него идеального контактера и выйти на прямой контакт с «воспитателями», но ни черта не вышло.
Михеев отпил из стакана, одобрительно кивнул и продолжил:
– Попов получил нечеловеческий в прямом смысле опыт детства и юности, камеры зафиксировали использование нехарактерных для человека способностей и моделей поведения, очень своеобразное восприятие окружающей среды – попросту говоря, кажется, он в детстве летал. Или перемещался по воздуху с помощью приспособления, которое экспедиция так и не сумела идентифицировать. Установить контакт с теми, кто его спас и воспитал, человечество так и не смогло, а Попов, хотя прямо этому и не препятствовал, всячески уклонялся. Причем настолько умело, что опытные ксенопсихологи поняли это лишь много лет спустя. А Попов, чью фамилию затем взял Петр Александрович, так и не понял до конца своих дней.
– И все же, почему именно Попов? – спросил Стас.
– Вы осознали, кем он стал? – спросил Михеев.
Кейко и Стас одинаково, как ученики, признающие свое незнание перед строгим учителем, покачали головами.
– Умницы. Хотя бы сознаётесь, – вздохнул Михеев. – Тогда маленькое лирическое отступление. Мы с вами будем заниматься тем, что называется решением творческой задачи. То есть задачи с неформализованными вводными, неясными ресурсами для решения и отсутствием единственно правильного решения. Уяснили?