С тоской Михеев спросил:
– Детей-то за что?
Доэрти хотел откинуться на спинку стула, прикованные к столу руки не дали. Он повозился на стуле, устраиваясь поудобнее. Поначалу Михеев принял это за тень смущения, но тут же понял – нет там никакого смущения и сожаления. Просто задница затекла, вот и ерзает.
– Думаете, мы ничего не чувствуем и не сочувствуем нашим жертвам? Напротив. По-человечески нам жаль тех, с чьей помощью приходится доносить сообщения рождающегося бога миру. Но только так люди поймут величие новой цели – создать дом для того, кому нет нужды бороться за существование и умирать.
Михеев дослушал, достал из внутреннего кармана плоский автоматический пистолет и выстрелил в Доэрти два раза. В сердце и в голову.
Отослав запрос и запечатав память корабля на этом временном отсеке, Михеев почувствовал себя значительно лучше. Постоял у входа в кокон, покачался с пятки на носок и, решившись, вышел. Не останавливаясь, попросил «Меконга»:
– Будь добр, найти Кейко и Стаса, скажи, что я жду их в станционной зоне отдыха.
Последние дни станция была заполнена едва на треть от расчетной вместимости. По сути, работала только дежурная смена связистов и техников, да в сотый раз проверяло свои шлюпы и до умопомрачения тренировало командные действия звено спасателей – там было двое новичков, и остальные взяли их в оборот. Новички сопели и старались.
По станционному времени было 16:47. Михеев рассчитывал, что зона отдыха будет пустой, и не ошибся. Пригнувшись, он прошел под мягким зеленым листом какого-то тропического растения с бочкообразным стволом. За ним скрывался крохотный уютный скверик с фонтаном посередине и самыми настоящими деревянными лавочками, стоявшими в конце коротких, выложенных золотистым кирпичом дорожек. Михеев о скверике знал и любил сюда приходить. От входа были видны только три скамейки у самого фонтана, а остальные скрывались за цветущими кустами, ветви которых свивались в купола беседок на уровне чуть выше человеческого роста.
Кто-то не пожалел времени, сил, а главное, любви к тем, кто придет в этот скверик, проектируя его и выращивая. Стасу, кстати, это место тоже нравилось – придя сюда впервые, он коротко кивнул и веско обронил: «Добрый мастер делал».
Сейчас Михееву очень хотелось, чтобы разговор проходил там, где чувствуется спокойная и неброская сила добра. Не каждый, ох не каждый способен ее уловить, но если ты ее чувствуешь, то она придаст уверенности, успокоит и направит даже того, кто пришел в полном раздрае.
«Даже меня это место успокаивает», – кривовато усмехнулся про себя Михеев и уселся на лавочку у фонтана.
Кейко и Стас вошли вместе. Обычно плавная в движениях и мыслях, задумчивая Кейко шла на полшага впереди и все оглядывалась на Стаса. Она что-то горячо говорила, рубила ладошкой воздух, а Стас смотрел на нее так, что Михеев откашлялся и отвел глаза. Впрочем, остановившись перед ним, парочка приняла вид деловой и сосредоточенный.
– Садитесь, – кивнул Михеев на скамейку поблизости.
Стас аккуратно развернул ее лицом к старшему, подождал, пока первой сядет Кейко, и уселся рядом. На лицах – готовность внимать.
«Как же мне говорить с вами? – думал Михеев, глядя на подтянутых, серьезных, готовых к действию… юнцов. – Вы оба уже показали, что умеете правильно действовать в поганых ситуациях. Но вы еще не видели, как в таких ситуациях люди перестают быть людьми. Или, наоборот, скатываются в чисто человеческое скотство, на какое способно лишь разумное существо… Ладно, нечего тут всякий богомерзкий фрейдизм разводить», – одернул он сам себя.
Порывшись в кармане, Михеев добыл чуть клейкий комок звукопоглотителя, шлепнул на спинку скамейки. Постучав указательным пальцем, активировал. Теперь любой вошедший увидит на скамьях размытые молчаливые тени и поймет, что людям надо поговорить и мешать им не стоит.
Стас многозначительно глянул на бежевую кляксу, перевел взгляд на Михеева.
– То, о чем мы сейчас будем говорить, обсуждать на корабле и тем более на базе не стоит. Это понятно?
Молчаливые кивки. Хорошо, поскольку Михеев чувствовал давно не посещавшее его состояние. Он словно плыл посреди вечности и наблюдал все происходящее со стороны – вне ситуации, вне времени, в тихом, аж уши закладывает, отдельном пространстве. И одновременно – остро чувствовал, как утекает секунда за секундой, и каждая значима, каждая невозвратима, и сознавать это невыносимо горько.
– Итак, то, что я буду говорить, мне не нравится, – Михеев поднял руку, предупреждая реплику Стаса, – но я должен это сказать. Иначе вы начнете действовать неправильно и пострадаете. Пострадаете сами и подвергнете опасности людей. Это понятно?