Как говорит папа, в его жизни есть две главные, очаровательнейшие женщины – это мы с мамой. Он влюблен в маму, даже сейчас, после двадцати четырех лет брака, дарит цветы и приглашает на свидания. Меня он обожает, вполне возможно, потому, что я так похожа на маму. Самое приятное и потрясающее заключается в том, что его любовь не душит, не ревнует, ни к чему не обязывает. Он не копит ее и не бережет, а щедро раздает всем нам день за днем.
Любовь папы к Липе – это любовь-сообщничество, любовь-дружба, работай они вместе – были бы идеальными партнерами. Липе с отцом схожи характерами, поэтому понимают друг друга с полуслова и полувзгляда. Оба «отдающие», умеют легко дарить любовь, поднимать настроение, создавать атмосферу праздника.
А вот отцовская любовь к Джено имеет горьковатый привкус вины. Первые восемь лет жизни старшего сына прошли фактически без его участия, и, думаю, в глубине души папа видит причину замкнутости, независимости Джено именно в этом. Мне кажется, несмотря на то, что он безмерно гордится Дженнаро, и как сыном, и как архитектором, в личных отношениях с ним папе хотелось бы ощущать больше тепла, ему не хватает того же уровня близости, что с Липе.
Во всем остальном, Джено – его идеальный первенец, выполнивший и даже перевыполнивший программу «отцовская мечта о старшем сыне», чем, кстати, сильно облегчил существование мне и Липе, освободив от необходимости соответствовать ожиданиям. Мы свободны, вольны делать, что захотим, или наоборот, бездельничать – объект гордости у папы уже есть, мы же – объекты просто обожания.
Липе, как папа, щедро дарит свою любовь. Обделенным ей в семье не чувствует себя никто. У него прекрасные отношения с отцом, самые лучшие – с матерью, любовно-шуточно-заговорщицкие со мной, но если задаться вопросом, чье мнение является для него решающим, а авторитет – непререкаемым, то это будет Джено. Его отношение к старшему брату можно определить как любовь-преданность, любовь – абсолютное доверие.
Джено в отношениях сложен и избирателен. Слишком много табу, слишком мало проговаривается вслух. Отца он любит, но это привязанность одного взрослого человека к другому, детская стадия построения связей отца и сына безвозвратно упущена – Джено слишком рано повзрослел. С Валерией тоже все сложно. Каждый раз после общения он эмоционально выжат, она берет, впитывает, поглощает, но ничего не дает взамен. Это любовь-тревога, любовь-петля на его шее, которую Валерия периодически то натягивает своим появлением, то ослабляет отъездом.
Наша мать так и осталась для Джено посторонним человеком, но мы с Липе стали теми немногими, кто ему по-настоящему близок. И мне особенно дорог тот факт, что это был наш собственный выбор. Он не обязан был нас любить, так же как мы его – многие единокровные братья и сестры относятся друг к другу в лучшем случае как хорошие знакомые. В шестнадцать, когда Джено ушел из дома, он мог просто забыть о нас, если бы захотел. Но он продолжал быть с нами, а мы - с ним. Наши родственные отношения – это то, что мы создали вместе, втроем, хотя я полностью отдаю себе отчет в том, что основная заслуга в этом все же принадлежит Джено, просто потому, что он старший, и в детстве, даже когда мы с Липе чего-то не понимали, то следовали его примеру.
В любви Джено к Липе есть что-то отеческое, ну или старшебратовское, любовь-забота, любовь-воспитание – вот как я бы ее определила. По отношению ко мне тоже, только здесь уже больше забота, чем воспитание, и эмоциональная связь иная, немного другого уровня.
Если попытаться определить, чье мнение для Джено наиболее значимо, то, осмелюсь предположить, что мое. Во всяком случае, я - единственная, чьи замечания он принимает к сведению при разработке проектов.
Кстати, для меня тоже, человек, чье мнение является определяющим, – Джено. Без него – уверена – я выросла бы бесповоротно другой. Джено – это пульс, красная нить моей жизни. Мне не совестно любить его больше всех, потому что ему любовь нужнее, чем другим, и он не от каждого готов ее принять. Глупо, наверное, но я стремлюсь компенсировать своей любовью все то, что он недополучил от Валерии, от папы, ту теплоту, что могла бы ему дать, но не дала наша с Липе мать.
Я слишком хорошо знаю, что ради нас он молча пойдет на что угодно, просто поставит перед фактом, не оставив нам выбора. Джено – наша надежная опора и защита, но кто убережет самого Джено? Во мне живет потребность защитить его, хотя бы в эмоциональном плане. Почему-то за Липе я волнуюсь меньше, хотя младшенький влипает в истории гораздо чаще. Возможно, потому, что на уровне интуиции знаю – с Липе не может случиться ничего по-настоящему плохого, а если случится, его прикроет Джено. Но сам Джено никогда не станет впутывать нас в свои неприятности, ни у Липе, ни у меня не будет шанса ему помочь.
У моих братьев есть увлечения, которые стали для них главным занятием жизни. У папы и мамы тоже есть такие занятия. А у меня нет. У меня есть только любовь. Только она имеет для меня первостепенное значение. Я даже не домохозяйка, которая помимо семьи любит дом, сад, готовить, нет. Мне не интересно ничего другого, и из-за этого я чувствую себя неполноценной в глазах общества.
Нет такой профессии - любить. Это странно и не модно – довольствоваться только любовью. Вот я и делаю вид, что занимаюсь искусствоведением.