— Нет, конечно.
— Когда ты понял, что это твое?
Брат задумывается на мгновение, а потом снова пожимает плечами.
— Не знаю. Ты, кажется, хочешь услышать о какой-то вспышке, озарении, но такого не было.
— Если вспышки не было… значит, ты сделал свой выбор из-за папы?
— Думаю, да.
— То есть главным было стать к нему ближе, а не сама профессия?
Я сейчас ступила на зыбкую почву очень личного, такого, в чем не всегда признаются себе, не то, что другим. Захочет ли Джено об этом говорить? Брат слегка поворачивает бумажный стаканчик с кофе, не меняя его положения на столе, а потом поднимает на меня глаза.
— Это тоже было важно, но я имел в виду, скорее, передачу интереса по наследству. Я не помню, но, видимо, он меня чему-то учил, что-то показывал, еще когда они с Валерией были женаты. Потому что, когда мы с ней уже жили отдельно, года в три-четыре я собирал из подручного материала стены с контрфорсами и аркбутанами и даже знал, что эти слова означают.
Папа и нам с Липе объяснял в детстве, как называется тот или иной архитектурный элемент, используя в качестве наглядного пособия макеты зданий, над которыми работал. Меня правда больше интересовало, как бы разместить внутри этих макетов мои игрушки, желательно с мебелью.
— Он и мне пытался объяснять. Только со мной это не сработало, — отвечаю я.
Джено смотрит на меня, и я чувствую его внутреннюю улыбку, отвечающую на мое сделанное с такой же внутренней улыбкой признание.
— Чувствуешь себя неправильной из-за этого?
— Немного. Из-за того, что в моем случае, это не сработало ни с отцовской, ни с материнской профессией.
— У Липе тоже не сработало, но мне кажется, он об этом не парится.
— А зачем ему париться, если у него есть любимое занятие?
— Значит, загвоздка не в маминой или папиной профессии, а в наличии любимого занятия.
— В отсутствии любимого занятия.
Джено поднимает брови, демонстрируя свое несогласие с моими словами.
— Что? У меня нет дела, которое было бы моим призванием, — отвечаю на его невербальное возражение. — И которое при этом считалось бы профессией и приносило бы доход. Представь себя на моем месте. Если бы ты не стал архитектором, кем бы ты захотел стать?
— Архитектором, — уголки губ при этом поднимаются в улыбке, а в голосе не слышно и тени сомнения.
— Какую другую профессию, кроме архитектора, ты мог бы выбрать? — перефразирую я.
— Инженер.
— Это практически одно и то же.
Джено скептически качает головой.
— Ты знаешь, о чем я. Что бы ты выбрал другое? Ну, совсем-совсем другое.
Брат задумывается.
— Астронавт.
— Не художник?
— Нет.
— Почему?
— Почему астронавт или почему не художник?
— Прекращай увиливать, — напоминаю, чей сегодня день, и кто правит балом.
— Астронавт потому, что во вселенной своя, продуманная архитектура, и лучше всего познать ее можно именно из космоса. Этой архитектуре, возможно, даже не нужны люди. Не художник потому, что это не мое, — чуть что ссылаться на «я так вижу», размазывать краску разными не очень для этого предназначенными частями тела в попытке привлечь к себе внимание.
— А разве архитектор не ссылается на «я так вижу»? — подкалываю я.
— Архитектор, — наставительно произносит Джено — ссылается на объективные факторы: законы физики, геодезию, сопротивление материалов.
— Угу, я поняла, — киваю в ответ. — Все профессии, что ты назвал, ставят во главу угла рациональность. Это так по-мужски.
— Не понял. А что в этом такого? — спрашивает Джено, видимо, почуяв подвох.
Тут я, уже не скрываясь, начинаю веселиться.
— Ничего. Просто сегодня у тебя будет шанс опробовать что-то более… интуитивное. Из разряда «я так вижу».
— То есть?
— То есть сегодня ты станешь уличным художником.
— Ты это серьезно? — Джено, кажется, не ожидал такой подлянки.
— Более чем, — я достаю из рюкзака пакет и кладу перед братом. — Тут бумага, складной мольберт и карандаши. У тебя десять минут, чтобы допить кофе и морально подготовиться.
— Серьезно?! — Джено все еще надеется, что я пошутила.
— Да. А чтоб тебе не было обидно стараться одному, я буду помогать.
Вчера вечером у метро я купила еще и шарики с маркерами — собиралась подурачиться на дне рожденья. А теперь, повинуясь нахлынувшему ребячеству, решаю дарить шарики людям бонусом к портрету, нарисованному Джено. Надпись на первом же надутом шаре — «бесплатный портрет» — и место — парк, куда по утрам стекается множество мамочек с детьми, теоретически должны обеспечить медленный, но верный приток желающих получить на память свое изображение.