— Чем?
— Тем… — брат замолкает, едва начав, будто споткнувшись, а потом продолжает: — Как далеко можно зайти по пути, по которому идти вроде и нетрудно, но не хочется.
— Ну, на этом пути я могу дать тебе боольшую фору.
Джено смотрит на меня. Ничего не говорит. Забирает из моих рук обертку мороженного и встает, чтобы выкинуть обе обертки в ближайшую урну.
— Хочешь в Сант-Эльмо? — прищурившись, брат кивает на возвышающиеся за моей спиной стены замка.
— Хочу.
В замке нет ничего особенно ценного, поэтому охрана там оставляет желать лучшего. Это мы усвоили еще в детстве. И в детстве же Джено научился отрывать замок караульного помещения. Главное — успеть это сделать так, чтобы не увидел никто из туристов и сотрудников.
Дверь приоткрывается, и я проскальзываю внутрь.
— А «медвежатником»? — спрашиваю, когда Джено осторожно, чтоб не скрипнула, прикрывает дверь с обратной стороны.
— Не исключено, — усмехается брат, понимающий, что вопрос — продолжение нашей утренней беседы.
В пустой караульной пахнет многовековой пылью и до сих пор немного порохом. Огромный подоконник, на котором раньше мы помещались втроем, включая Липе, соответствует толщине стен и размерам зарешеченного окна. Из караульной еще одна дверь ведет во внутренний коридор, закрытый для посетителей, а оттуда — на галерею.
Когда усаживаешься на нагретый солнцем камень, сначала неприятно и хочется встать, но потом привыкаешь к этому теплу, впитываешь его и расслабляешься. Тень арки уже почти скрыла ту часть парапета, на которую мы уселись. Неаполитанский залив сверкает внизу, такой родной и игрушечно-маленький, что мне кажется — стоит протянуть руки — можно легко и бережно набрать его в ладони.
Я прижимаюсь подбородком к плечу Джено, совсем как в детстве, как всегда. Переворачиваю его руку, лежащую на колене, ладонью вверх и легко хлопаю по ней своей. Брат отзывается на давнюю, привычную игру, приподнимая ладонь вверх, навстречу моей.
Бесконечно хорошо так молча, бездумно сидеть, глядя на залив, ощущая согласное движение наших рук, тепло и спокойствие, легкий ветер. Мне сейчас не нужно ничего другого, только это ощущение близости, брат рядом.
— Что ты имела в виду, когда сказала, что чувствуешь себя «Душечкой» Чехова?
Я знала, такое он не пропустит мимо ушей и рано или поздно вернется к этому разговору.
— Прочитал? — улыбаюсь, пряча лицо на плече у Джено.
— Угу, — кивает он.
— И как впечатления?
— Ты боишься оказаться такой же пустышкой?
— Ну, в общем, да. Раз даже ты так это оцениваешь.
— Как оцениваю?
— Пустышкой.
— Эй, подожди. Я пока никаких оценок не давал.
— Уже дал, Джено.
— Сес, я уточнил, что ты имеешь в виду, говоря, что боишься оказаться «Душечкой».
— Я имею в виду любовь. Она заполняла пустоту в себе любимыми людьми, их жизнью и интересами.
— Вот, значит, ты о чем…
— А ты этого не увидел?
— Я думал, ты боишься пустоты, а не того, чем она ее заполняла.
— Я боюсь, что эта пустота рождается любовью, а не наоборот.
— Как это?
— Если кто-то предназначен для любви, если это — его призвание, то он заполняет душу любовью, людьми, которых любит. Для этого нужно пространство внутри. Большинство людей заполнены собой, своими интересами и впечатлениями так, что для других места почти не остается. Это норма. А если человек заполняет себя другими, он выглядит странно. Пустышкой, неудачником. Хотя… наверное, так оно и есть на самом деле.
Ну вот. Я это сказала.
— Ох, Сес… — выдыхает Джено.
Он поднимает мое лицо, обхватив ладонями, смотрит в глаза и, грустно улыбаясь, прислоняется своим лбом к моему. Мы замолкаем. Надолго.
С детства обожаю играть с Джено в «гляделки». Могу делать это практически бесконечно. Если отношения — это зеркала, в которых мы познаем себя глазами других людей, то мое самое четкое, самое верное, никогда не лгущее отражение — Джено. С очень близкого расстояния я вглядываюсь в глаза глубокого зеленого цвета, вокруг зрачка которых солнечной короной расходятся рыжие всполохи. Мне всегда интересно, что он видит в моих глазах, когда смотрит вот так, с любовью, чуть насмешливой нежностью и легкой грустью. Но я никогда не спрашиваю. Нельзя нарушать волшебство.
— Просто будь собой, — наконец, произносит Джено. — Не слушай никого, не оглядывайся, не прячься. В тебе нет пустоты. Сострадание, интерес к другим, умение чувствовать других, видеть их по-настоящему — это все ты. Пустота этого не может.