Часть II, глава 8
Почти полтора столетия назад, после Третьей войны за независимость* мои предки переехали в окрестности Салерно из Пьемонта. Они были зажиточными крестьянами, занимавшимися виноделием на севере и продолжившими заниматься им на юге. Джакомо Сормио купил земли на склонах двух холмов к юго-востоку от Салерно, и следующие поколения Сормио терпеливо ухаживали за ними, отказываясь продавать по все возрастающей цене и вместо этого экспериментируя с сортами винограда. В результате мой дед сегодня является владельцем вполне процветающего бизнеса, включающего виноградники, винодельню и фирменный магазинчик непосредственно в Салерно.
На крыльце нас встречают тетя Кьяра с Идой и Луиджи, по такому случаю приехавшим домой из Рима.
— Сеска, красотка моя, иди поцелую, — Луиджи со смаком расцеловывает меня в обе щеки. — И добро пожаловать в клуб плохишей, разочаровавших своих предков. Тут весело, поверь мне на слово.
С Липе они хлопают друг друга по плечу и жмут руки.
— Смотрите, кто почтил нас своим присутствием! Сам Святой Януарий*2, — шутит кузен, обмениваясь рукопожатием с Джено. — Все продолжаешь издеваться над природой во имя высокой морали?
Дженнаро кривится, но молчит. Спорить с Луиджи себе дороже, он у нас семейный enfant terrible*3. Джиджи — таково его уменьшительное имя — с детства был неуправляем, вгоняя окружающих в ступор неожиданными комментариями, постоянными драками, скандалами и рано проснувшимся интересом к противоположному полу. Дядя Марко при этом упорно старался во что бы то ни стало подчинить его своей родительской воле, что просто не могло закончится ничем хорошим. В тринадцать Луиджи первый раз ушел из дома, ночью, с парой евро в кармане. Родители объявили его в розыск, и через пару недель полиция вернула бунтаря домой, но ненадолго. Сбегал он регулярно и дальше, а за несколько недель до совершеннолетия после драки с отцом ушел из дома окончательно и лет пять не возвращался. Тетя с Идой ездили навещать его в Рим украдкой от дяди Марко, потом дедушка заявил, что внук может приезжать к нему в дом, когда захочет. Ну, а что касается дяди, то он так и не помирился с сыном. Когда Луиджи приезжает, они соблюдают вооруженный нейтралитет — каждый делает вид, что не замечает другого.
Для меня же Джиджи — наперсник бурной юности, проводник в мир вечеринок и римских ночных клубов. В годы, когда Джено учился в Милане, Луиджи присматривал за мной в своей весьма своеобразной манере и, как я смутно подозреваю, не без просьбы брата. Ну и, разумеется, по собственному хотению, потому что заставить Джиджи делать что-то, чего он не желает делать, в принципе невозможно.
— Ну, выкладывай, как ты дошла до жизни такой? — спрашивает Луиджи, по-родственному приобняв меня за плечи.
— Джиджи, давай, не сегодня. — Я не настроена на подобный разговор здесь и сейчас.
— Ладно, — легко соглашается кузен. Он прекрасно умеет слушать, но никогда сам не лезет в душу, несмотря на кажущуюся бесцеремонность.
Я снова принимаю поздравления и подарки, а потом мы с мамой отправляемся помочь тете и кузине накрыть обеденный стол в большой беседке во дворе. Ида испекла специально для меня яблочный пирог. Это очень трогательно и мило с ее стороны. Со двора слышатся голос дедушки — они с дядей Марко успели вернуться как раз к обеду.
— У меня пятеро внуков и некому оставить семейное дело, — привычно ворчит дедушка. — Не хотят жить в деревне, пачкать руки? Городская грязь лучше пахнет? Вот отпишу все Папе Римскому, дождутся, — угроза тоже привычная. — Сами не готовы работать на земле, так хоть бы правнуков нарожали.
Дедушка по жизни немного ворчун, а еще, как мне кажется, он, подобно маме, считает, что папа слишком мягок с нами, и поэтому изображает ту меру строгости, которую, на самом деле, не чувствует. К тому же, играет роль и отсутствие бабушки, ощутимое даже для меня — той, что родилась уже после ее смерти. Пустота, оставленная ее уходом, считывается в оригинальных уменьшительных именах папы и Дженнаро — именно бабушка придумала звать их так, в моем собственном имени — Франческой меня назвали в ее честь, в неуверенности тети Кьяры — она будто до сих пор не считает себя полноправной хозяйкой в доме, в неулыбчивости деда, его категоричности и угрюмом ворчании.
Папа, приезжая в родной дом, ходит к бабушке на могилу, поговорить с ней, и не в памятные даты, а просто так. Думаю, и дедушка тоже ходит, только предпочитает делать это в наше отсутствие. Возможно, я идеализирую или утрирую, но мне кажется, будь бабушка жива, дед был бы мягче, Луиджи не уехал бы в Рим со скандалом, а Джено забрали бы у Валерии намного раньше. Джено — единственный внук, которого бабушке Франческе довелось увидеть, Луиджи родился через несколько недель после ее смерти, хотя она очень надеялась успеть познакомится с еще одним своим потомком.