— Эй, хватит спать! Что вы как столетние, ей-богу! — Луиджи встает, отряхивая заднюю часть своих модно-драных джинсов. Он выглядит потрясающе и очень стильно всегда и абсолютно в любых тряпках. Это какой-то особенный врожденный талант, на мой взгляд. С одной стороны обидно, когда такой талант достается парням, с другой — кем бы тогда мы, девушки, любовались?
Он тянет меня за руку, я тяну Липе, мы все трое оказываемся на ногах, а Луиджи уже ищет в телефоне подходящую мелодию.
Пуститься в пляс легко, когда вокруг летняя лунная ночь, рядом потрескивают в костре догорающие угли, а из телефонного динамика доносятся звуки танцевальной музыки. Это именно то, чего не хватало, и танцуют все, от расслабившегося дедушки до объевшихся мяса, но пытающихся подпрыгивать Чипо с тетиным терьером Микки.
У Луиджи невероятное чувство ритма, с ним любая партнерша чувствует себя королевой. Он умудряется крутить в танце то меня, то Иду, то нас обеих одновременно, периодически, впрочем, перенаправляя в объятия Липе или Джено или дедушки.
Но больше всего мне нравится, как танцуют родители. Я горжусь ими. Горжусь их достижениями, горжусь тем, какая они красивая, гармоничная, любящая пара. В их танце нет соперничества, нет попыток перетянуть на себя внимание, быть более ведущим или менее ведомой, зато есть удивительная легкость согласованности, унисон чуткого чувствования друг друга.
Когда папа завершает проект, он проводит время с нами, с семьей. Так он отдыхает, восстанавливает растраченные запасы энергии. Джено, наоборот, нужно побыть одному. Из-за моего дня рождения, он сейчас лишен этой возможности, и, обнимая брата в танце, я чувствую в нем легкую усталость. В темноте в глазах Дженнаро виден лишь отраженный свет, но он улыбается мне.
Липе протягивает руку, и я вкладываю в нее свою, не отпуская из другой ладони ладонь Джено. Мы беремся за руки все втроем, образуя единую цепь. Джено, я, Липе. Липе, я, Джено. Джено, Липе, я. Мы вместе, это предопределено нашими генами, нашей кровью, скреплено общим детством и воспоминаниями, чувствами, которые мы друг к другу испытываем. Мы — семья.
Наш треугольник преобразуется в квадрат, вбирая в себя Иду.
— Вы, что, хоровод собрались водить? — смеется Луиджи, но и его подхватывает этой волной.
Нас пятеро. И десять крепко соединенных ладоней. В этом есть что-то магическое, какая-то первобытная сила, заставлявшая в древности племена исполнять ритуальные танцы перед значимым событием.
Ночь — удивительное время. Ночью все чувства обостряются, и то же время все кажется немного ненастоящим, будто происходящим во сне. И легкий озноб, то ли рождающий это ощущение сновидения, то ли являющийся его причиной… он и не совсем приятен, и в то же время неотделим от ночного волшебства. Ночь рождает во мне желание близости и ласки, смирение и покой.
Я немного замерзла и прижимаюсь к Липе в поисках тепла. Младшенький обнимает меня в ответ, а я утыкаюсь носом в кожу на его шее. С другого бока ко мне приваливается Чипо.
— Солнце мое*4 (итальянск. «O sole mio»), — доносится из беседки. Мы с Луиджи и Джено переглядываемся и дружно фыркаем — папу тянет на любимые неаполитанские песни, когда он «уже хороший». Такое случается редко, и пьяным папа становится похож на плюшевого мишку — пристает ко всем с объятиями и признаниями в любви.
— Где мое солнышко? Сеска! Се-е-ска!
— Я здесь, пап! — кричу и встаю.
— Мое солнышко, ты же знаешь, — шепчет папа мне на ухо, усадив рядом с собой и обняв одной рукой. — У тебя особенный, собственный свет.
Папа уже говорил мне это однажды, когда я рассказала ему про ощущение, что во мне он любит чужой, отраженный свет — сходство с мамой и имя бабушки. Папа тогда не обиделся и не отмахнулся от моих подростковых попыток понять свое место и роль в этом мире. Он подумал немного и ответил:
— Конечно, я рад, что ты похожа на маму. И наверное, когда мы с ней приняли решение назвать тебя Франческой, я рассчитывал, что ты будешь похожа и на бабушку тоже. И ты похожа. Сердцем похожа, можешь мне поверить. Но ты — это ты. Особенная, неповторимая моя девочка. В тебе невозможно видеть кого-то другого, только тебя саму. И больше всего я люблю твою непохожесть, твою уникальность, Сеска.
Я поверила папе тогда и верю ему сейчас. И если он заговорил об этом снова сегодня вечером, значит, думал обо мне и видел мои сомнения, хоть мы и не так часто общались в последнее время. Я с благодарностью целую его в щеку.
— Я знаю, пап.
— Джеро, вставай, — мама подходит к нам.
— Когда меня приглашает на танец такая женщина, отказать я не в состоянии.
Не совсем уверенно папа поднимается на ноги и протягивает маме руку.
— Пойдем. — Мама ловко «ныряет» под протянутую руку и обхватывает его за талию, становясь папиной опорой.
— Я не настолько пьян, Лулу.
— Ты пьян настолько, чтобы называть меня Лулу, Джеро, — смеется мама.
Папа присоединяется к ее смеху, крепче прижимая маму к себе, и они уходят в дом, а выпущенный отцом из бутылки джинн пения после этого, кажется, вселяется в нас.
Подбросив в костер еще веток, мы поем на разные голоса, подчас фальшивя, но с искупающей музыкальные огрехи искренностью и удовольствием. Поем все, что хочется, от попсы и рока до «Морской колыбельной»*5.
— Што под луной и жвеждами я ошидаю тебя с ра-ашпроштертыми объятьями, — протяжно выводит Луиджи, старательно имитируя неаполитанский выговор.
— Школько ше мне шдать, — с чувством подпеваем ему мы с Идой.
Липе и Джено, не выдерживая, ржут, но уже через пару минут вместе с нами во всю глотку исполняют «Хочешь быть американцем»*6. Через «It’s my life»*7 и «We will rock you»*8 к «Nothing else matters»*9 и «Chop suey»*10 под ритмичный аккомпанемент, отбиваемый Липе прямо по скамейке, дальше следует путешествие в мир англоязычной рок-музыки.
— Эй, Сормио, потише! Спать мешаете, — доносится с холма, на котором стоит соседский дом. — Уже третий час ночи!
— Скажите спасибо за бесплатный концерт! — кричит в ответ Луиджи. Я пытаюсь зажать ему рот, но он все равно умудряется проорать: — И не указывайте старожилам! Сами поселились тут всего-то в двадцать первом веке!
— Боже, Джиджи, ну как так можно, они же старенькие оба, — пытаюсь я воззвать к его совести.
— Сейчас полицию вызовем! — прилетает возмущение с соседнего холма.
— Да ладно, у Пьетро слуховой аппарат, снимет и ничего не слышно. А у нее беруши. Так что нечего подслушивать! — Последнюю фразу он опять орет во все горло.
Луиджи, Липе и Ида отказываются расходиться, пока не споют «Думай»*11 специально для соседей. Мне и смешно, и неудобно перед пожилой парой, чей ночной отдых испорчен нашим.
— Думай,
Перед тем, как разжечь огонь,
Думай
До того, как орать и судить,
Попробуй задуматься,
Перед тем как принять решение,
Подожди минуту,
Всего еще минуту…
Утро застает меня врасплох, солнечными лучами прямо по глазам. Часы на мобильном показывают шесть, но спать дальше в комнате, выходящей окнами с такими тонкими шторами на восток, получится, наверное, только с глазной повязкой. Мальчики, как выясняется, и вовсе почти не спали — я нахожу их там же, где оставила ночью, на креслах в беседке. Все трое курят, глядя на утреннюю дымку над холмами.
Три часа сна, учитывая, что и позапрошлой ночью все разошлись далеко заполночь, слишком мало, а мои братья спали и того меньше. К тому же, сегодня рабочий день.
— Так и не ложились? — спрашиваю, усаживаясь между Джено и Липе.
— Мужские посиделки, — отвечает младшенький.
— Вам еще в Рим ехать, — смотрю на Липе, потом на Луиджи, но тот только отмахивается рукой с сигаретой, окружая себя облачком табачного дыма. — А у тебя в двенадцать встреча с клиентами, — напоминаю Джено, вынимая из его пальцев сигарету.
И Джено, и Луиджи курят редко, за компанию и под настроение, как, впрочем, и я сама. После долгого перерыва от затяжки в горле першит.
Ида приносит поднос с четырьмя чашками кофе.
— Я тоже хочу в Рим, — вздыхает она, пристроив поднос на столике и усевшись рядом с братом.
— Школа, — напоминает Луиджи строгим тоном. Как будто сам ни разу не прогуливал. Потом целует Иду в макушку. — Рим будет на выходных.
Полтора часа спустя мы высаживаем Луиджи с Иполито на Пьяцца Гарибальди*12 и едем дальше — собираться на работу.