Точнее, Джено с шестнадцати лет не берет денег у отца (на Валерию в этом плане рассчитывать всегда было бесполезно), а Липе последний год получает стипендию и зарабатывает концертами.
— Не знаю, поможет ли это тебе, но могу сказать, что когда я учился, то получал стипендию Фонда культурного наследия и при этом не отказывался от денежного содержания, что предоставляли мне родители. Правда мне этих сумм с лихвой хватало, и я даже умудрялся откладывать на каникулярные путешествия. Но, с другой стороны, я не тратил деньги на помощь приюту.
— Да, только я уже не учусь.
— Ты работаешь всего месяц, если я правильно помню. По такому короткому периоду не стоит делать далеко идущие выводы.
— Может и не стоит, но меня это все равно беспокоит.
— Мне кажется, нет ничего плохого в том, чтобы пользоваться имеющимися у родителей свободными средствами. Семья — это духовная и социальная общность поддерживающих друг друга людей. Мы помогаем своим близким, когда им трудно, а они помогают нам. И после их ухода мы все равно получаем в распоряжение эти средства.
— Но есть ведь еще и вопрос самореализации.
— Мне кажется, ты немного смешиваешь самореализацию и самоокупаемость. Есть сферы деятельности, в которых человек может самореализоваться, но не может быть финансово состоятельным. Хотя он приносит пользу обществу. Волонтер, например. Или лингвист, изучающий языки прошлого, как я. Это роскошь, которую может себе позволить лишь развитая культура. Возможности практического применения результатов моих исследований невелики. Ну если вдруг ко мне обратятся с просьбой на базе мертвого языка или редкого диалекта разработать секретный шифр для армии или попросят создать высокий валирийский** для «Игры престолов». Но даже тогда мои заработки не сравнятся с доходами Месси, Анджелины Джоли или премией Нобелевского лауреата по литературе.
Я чувствую, что Элиа говорит о том, что важно для него и говорит искренне. Мне нравится видеть в нем это, видеть, как тема задела его за живое.
— И все-таки человек устроен так, что рационального ему мало. Ему хочется знать, как говорили и какими символами пользовались его далекие предки, хотя это имеет очень опосредованное отношение к его сегодняшнему каждодневному бытию. Ему хочется… мне хочется делать то, что нравится, а не только то, что полезно или экономически выгодно. И в конечном счете, это тоже полезно, потому что каждый человек начинает лучше себя чувствовать, когда занимается тем, от чего получает удовольствие. Это снижает градус напряжения в здравоохранении, в метро, в целом в обществе, — на последней фразе Элиа улыбается.
— Ты положил меня на обе лопатки. — Я развожу руками.
— А я-то думал, что протягиваю тебе руку помощи.
— И это тоже, — признаю я.
— А если серьезно, Сеска, ты мне нравишься неидеальная, с тараканами и маленькими тайнами вроде даты твоего рождения.
Вдруг вспоминаются слова Джено: «Просто будь собой, не оглядывайся, не прячься» и папины: «Мое солнышко, ты же знаешь, у тебя особенный, собственный свет». Сколько еще людей должны сказать мне что-то такое, чтобы я перестала производить впечатление человека, которому нужно это услышать? Не знаю, но стыдиться по этому поводу уж точно бессмысленно, раз мне это нужно.
— Ну, твой день рождения для меня пока тоже тайна… Да и вопрос о том, что же доводит тебя до белого каления остается открытым… И тем интереснее общение.
Мы смеемся и продолжаем просто болтать обо всем, что придет в голову, до позднего вечера, а, прощаясь, дружески целуем друг друга в щеку. Иногда хочется не секса. Хочется говорить искренне и быть понятой.
— Франческа, я слышу в вашем рассказе страх конкуренции и неуверенность в себе. Вы отказались от искусствоведения, чтобы не соперничать с матерью, которую, по вашему мнению, не сможете превзойти. И вы отказались от профессии архитектора, потому что боялись, что не «потянете». Хотя и искусствоведение, и архитектура вам интересны. По сути, вы боитесь проявлять себя в полную силу, не доверяете себе.
Я приоткрываю рот, желая возразить, что как уже говорила раньше, отказалась от искусствоведения не только поэтому, но потом решаю просто дослушать.
— Это недоверие мешает вам увидеть, какие перед вами есть перспективы. А ведь они весьма неплохи: у вас есть образование, финансовые и временные ресурсы, поддержка семьи. Вы могли бы выбрать что-то эклектичное, сочетающее ваши навыки и желания, профессию дизайнера интерьеров, например. С вашим знанием истории, искусства и культуры, с интуитивным пониманием архитектуры и творческим потенциалом, мне кажется, у вас бы все получилось. Как вам такая идея? Отзывается?
Как мне такая идея? Как будто ребус, который я долго и упорно пыталась разгадать, кто-то пришел и с легкостью решил за пять секунд, а я смотрю на решение, широко отрыв глаза, и в упор не вижу, откуда оно взялось.
— Звучит слишком идеально. И слишком очевидно.
— То есть вас снова ограничивает неверие в свои способности.
— И неверие в то, что решение может быть таким простым.
— А в вашем представлении хорошее решение обязательно должно быть сложным и неочевидным? — улыбается доктор Компаньи.
Я улыбаюсь в ответ. В конце концов, почему бы и нет? Решение может быть простым и лежать на поверхности. Тогда, вглядываясь вглубь, его легко не заметить.
— К сожалению, наше время истекло, — мягко произносит доктор. — Я бы рекомендовала вам краткосрочную терапию для повышения самооценки.
— Спасибо. Я подумаю над этим.
Поднимаюсь из кресла, в котором провела час, выполняя тесты профориентации и рассказывая о своей жизни.
— И еще одно, Франческа. Можете рассматривать это как домашнее задание. Постарайтесь прочувствовать себя глубже. Изучите себя. Вы сами блокируете свой потенциал, что-то важное в себе. Психика человека устроена так, что подавить какой-то один импульс практически невозможно, чаще всего вы перестаете слышать не только то, чего не позволяете себе желать, но и другие свои потребности и желания. Поэтому познавайте себя, рискуйте, пробуйте новое, выходите за рамки привычного, мой вам совет.
— Спасибо, попробую.
Вечером, вернувшись из приюта, я пытаюсь представить себя в роли дизайнера интерьеров. Сажусь в кресло и начинаю фантазировать о том, как бы поменяла здесь обстановку. Но квартира принадлежит Джено, и факт, что я делаю это, пусть мысленно, с его вещами и без его согласия, ощущается беспардонным вторжением на чужую территорию. Тогда я беру карандаш, чистый лист из планшета и пытаюсь нарисовать интерьер «с нуля». Какой-то абстрактный интерьер какой-то абстрактной комнаты. Текут минуты, а на бумаге появляются лишь каракули. Чем дальше, тем больше я ощущаю себя беспомощной неумехой, ввязавшейся не в свое дело, совсем как при попытках дописать диплом. Решимости бросить карандаш и вообще эту глупую затею придает хлопнувшая входная дверь.
Мне не хочется его видеть, с ним сейчас разговаривать. Настолько, что в теле даже рождается импульс встать и уйти на кухню. Я слышу, как звякают ключи мотоцикла о полочку в прихожей, слышу, как стучат об пол снятые кроссовки, как открывается дверь ванной, как начинает течь вода.
Джено тоже не хочет со мной говорить — он видел, что свет в комнате горит, и мог бы зайти, о чем-нибудь спросить, что-то сказать, перед тем как отправиться в душ. Мы ведь не ссорились, просто… просто… у каждого своя жизнь.
Под монотонный шум текущей воды, доносящийся из ванной, я складываю из своих каракулей самолетик. Беру его в руки, примеряясь запустить. Встаю и подхожу к окну. Открываю ставни, впуская вечерний воздух, и в процессе ловлю себя на мысли, что звук льющейся воды слишком монотонен, никаких всплесков. Из груди к горлу поднимается болезненно-тоскливая грусть. Хочется вернуться на неделю назад, в день перед моим днем рождения, и остаться там. Остаться в том дне и не стоять сейчас у окна с зажатым в руке бумажным самолетиком. Но я стою и слушаю, как течет вода сквозь вечерний шум городских улиц, пока, наконец, усевшись на подоконник, с грустной улыбкой не отправляю самолетик в свободный полет.
Примечания:
* На самом деле, Элиа имеет в виду привычку говорить «а me mi piace», что можно перевести как «мине нравится». Но в русском тексте мне показалось, что легче передать суть через «ихние», которое хорошо знакомо читателю.
** Язык, на котором говорит часть персонажей фэнтези-саги Джорджа Мартина «Песнь льда и огня». Для сьемок по ней сериала «Игра престолов» специально нанимали лингвистов, чтобы они разработали звучание этого и других в реальности несуществующих языков мира, созданного Мартином.