- А попозже мы поговорить не можем? – тихо произнесла Эстер, снимая кофту усталым жестом, плавно поведя плечами. – Я и в самом деле сейчас не в состоянии…
- Да уж вижу! – ухмыльнулся Бернар. – Я тоже не расположен к беседам, скажу только, что нам пора в путь часиков так через восемь – девять, так что выспись, умойся, и поедем!
- Куда? – Эстер замерла у двери, похолодев от страшного предчувствия.
- Есть такое место волшебное, я потом все объясню, - Бернар перевернулся набок, спиной к девушке. – Посплю, пил всю ночь.
Эстер молча смотрела на пустую бутылку, на мятый пакет чипсов, на презрительную спину Бернара, и в ней закипал гнев, помноженный на отчаяние. Выходит, ее ночная экспедиция не принесла вообще никаких плодов, потому что состоялась слишком поздно?
Нет. Стоп, паника! Придется ехать с Бернаром, но не как слепая курица, а вооружившись новыми знаниями, полученными и осмысленными этой ночью.
Город гудел, по-утреннему набирая обороты и громкость. Эстер подошла к окну и молча стала смотреть на серые стены соседнего здания, проявляющиеся сквозь туман, словно умелый оператор медленно менял фокус с размытого фона на крупный план.
Кто бы вот так же прояснил ее мысли. Стоп! Она мотнула головой, с досадой обернулась на спящего, как ни в чем не бывало Бернара и прищурила свои выразительные серо-зеленые глаза. Что собирается делать Бернар? Переться куда-то, о чем и представления не имеет. Он не осознает – одержимый своими страхами и надеждами – что никакое он не исключение: за все придется платить, и цена эта может стоить жизни его близкому человеку.
Или не близкому? В который уже раз она вздохнула. Грудь отозвалась знакомой болью, не находившей выхода. Как ей стать беспристрастной? Как преодолеть свои крутящиеся под ложечкой истерики, прожигающие глаза слезы, как уберечь себя от смерти?
Эстер поежилась. Умирать не хотелось. Еще меньше хотелось провалиться куда-то во мглу, клубящуюся туманом неизвестности, и сгинуть там навек.
Мало будет радости, что мгла эта населена такими же душами, принесенными в жертву… Что ей там делать с ними? Печь пироги с Николя? Шляться по вечеринкам с какой-нибудь девицей, так же не рассчитавшей силу любви своего возлюбленного? Да и мало ли кто там бродит еще, хватаясь руками за туманные клочки, в попытке отыскать хоть какой-нибудь просвет или хоть один ответ на вопрос, какого черта они все здесь делают?
А если смерть? Обычная смерть, как в учебнике анатомии: конец реакциям, остановка сердца, прекращение дыхательной функции… Черт! Ей ведь только двадцать семь!
Ладно, Бернар! Она не подопытная крыса; она не бессловесное создание, покорно волочащееся за сильным лидером, возомнившим себя не пойми кем. Ее ведь предупреждали, что он не в себе, значит, ответственность за ее собственную шкуру лежит на ней самой.
Эстер попробовала подвигать затекшей шеей, потянулась, вытянув перед собой руки, сделала глубокий вдох. Кислород пошел в легкие…
Она подошла к шкафу с высоченными дверцами и распахнула их, перестав обращать внимание на тихое дыхание Бернара. Проснется, и черт с ним! Сам сказал собираться.
Ее розовый чемоданчик, с которым она последний год путешествовала, набив его легкими тряпочками и босоножками, явно не годился для предстоящего «приключения». Эстер задержала взгляд на выбитых по дорогой коже вишенках, вспомнила на миг, как удобен и вместителен этот чемодан; как она едва не забыла его в Милане, какой он, оказывается подходящий столик, когда рейс задерживают, и какая мягкая подушка, когда эта задержка продлевается на несколько суток…
Она решительно убрала его обратно, накрыв сверху полотняным чехлом. Прощай, вишенка, может быть, уже и не увидимся!
Вместо чемодана, Эстер вытащила на свет простую вместительную спортивную сумку, издающую какой-то печальный аромат саше и пыли. Вот это сгодится. Пара запасных футболок, носок, белье и дорожный набор с полотенцем, зубной пастой, мылом… И нахрена ей мыло?
Она нервно хихикнула и резко вжикнула «молнией».
Ровное дыхание Бернара прервалось на миг, а потом он повернулся с боку на бок, подложил ладони под щеку и снова засопел, как младенец. Длинные ресницы отбрасывали густую тень на бледную щеку; и куда только делся яркий румянец?