А в меня словно вселился бес. Ни о каких малышах я и думать не хотела. В свой обеденный перерыв я потихоньку ходила на уроки вокала к одному старому учителю из моей прежней школы, который очень поощрял меня в стремлении преуспеть.
У него-то я и познакомилась с Рене.
Мирей вздохнула и провела ладонью над огоньком свечи. Глаза ее подернулись воспоминанием.
- Кем он был, я не задумывалась, только неслась теперь на квартирку к учителю, как сумасшедшая, молясь, что застану его там и услышу, как великолепен мой голос, и я сама…. Рене приходил редко, но его появление всегда действовало на меня одинаково, как глоток виски. Обжигало, пугало на секунду и вдруг дарило наслаждение.
И как я стала петь. О, Боже! Как я стала петь!
Однажды вечером Рене пригласил меня на ужин, чем, как вы понимаете, смутил мою невинную душу даже сильнее, чем комплиментами и уверениями в своих чистых намерениях. Я никогда не изменяла Николя, даже в мыслях не держала, а тут, словно вселившийся в меня недавно бес решил выползти из дальних лабиринтов души и показать себя во всей красе. Я ответила «да», лихорадочно соображая, что буду врать дома на законный вопрос куда это я намылилась на ночь глядя.
Но врать-то мне и не пришлось. Только потом до меня дошло, если зло поймало вас в сети, все обстоятельства начнут работать на него, а не на вашу добродетель, как вы не молитесь, как не уговаривайте высшие силы прийти на помощь, битва будет проиграна.
В ресторан, куда Рене привел меня под вечер собралось великое множество народу. Здесь орудовали сутенеры, наркоманы, прячущиеся под личиной приличных граждан, но гнилые изнутри; потерянные подростки с лицами манекенов, разучившиеся любить и чувствовать, едва выбрались из колыбели; женщины, забывшие себя за кусок фальшивого металла…
Я застыла на пороге, не понимая, как Рене – этому прожженному метросексуалу пришло в голову вести меня – чистенькую пекарскую женушку в такой вертеп. Он взял меня за руку и подтолкнул к сцене:
- Иди, спой им! – влажные синие глаза сверкнули вроде бы как сами по себе, и я вся похолодела.
- Как петь? – проблеяла я, трясясь от страха перед этой испорченной публикой, - они же меня сейчас объедками закидают.
- Если ты будешь так рассуждать, то не видать тебе большой сцены, как своих ушей, иди!
И я поднялась туда, сцепив пальцы в замок. Лица повернулись ко мне. Лица, лица, лица. На них было написано только одно чувство, хвала Всевышнему: любопытство, и все. Если бы я разглядела хоть на чьем-нибудь лице выражение досады, насмешку или недовольство, я бы свалилась вниз с позором и убежала бы, хлопнув дверью, и к черту Рене! Теперь- то я понимаю, лучше бы так случилось…
Я объявила одну песню. Мой голос окреп. Женщина за роялем, брякавшая до моего появления какую-то шансонетку, оборвала игру и быстро подстроилась к моему ритму. Я запела. Больше я ничего не помню из тех трех минут, что длилось мое исполнение.
Помню только гром оваций и вопли «браво», а еще помню, как расцепила руки, окаменевшие от напряжения.
Через некоторое время после моего триумфального выступления в третьесортном кафе, Рене пришел ко мне на работу и поманил пальцем из-за прилавка. Я как раз обслуживала одну пожилую женщину, постоянную клиентку, и появление Рене оказалось совсем некстати.
Под ее неодобрительным, но не лишенным любопытства взглядом, я просеменила к Рене, на ходу снимая фартук и наколку с волос. Мне по-прежнему льстило внимание такого удивительного мужчины, я не могла себе позволить предстать перед ним простушкой из кухни.
Но я и боялась его ужасно. Что-то было в нем от призрака, его руки, например, всегда были холодны, глаза отливали такой неестественной синевой, что становилось жутко, голос его завораживал, гипнотизировал, так что я начинала бояться уже своих действий под его влиянием.
И вот тогда-то я и услышала впервые о Розентале. Рене заявил, что мое искусство умрет без аплодисментов и криков толпы, а сама я превращусь в стареющую кухарку, обремененную лысым пузатым мужем и кучей детишек с поросячьими мордахами - он видит это, как будто смотрит в зеркало. Сожаление исказило его черты. Синие глаза подернулись влагой, и, взяв меня за руку, он прошептал мне на ухо:
- Не зарывай талант в землю!
- Что же мне делать? – я просто поплыла в его полуобъятиях, качнулась и всхлипнула, - я же не могу просто так все бросить, работу, Николя!
- Мы поедем в Розенталь! – торжественно прошептал он, и этот шепот оказался покруче крика. Я вся сжалась, так страшно прозвучало это слово в его устах.