май 1997
Мне так хотелось, чтоб менявы прокатили на машине:об этом Кальсина просил,и даже Львовского просил —не потому, что денег жалко(хотя, конечно, очень жалко),а потому, что нету сил.Я никого из них не извиняю.
Я – это очень, очень просто:немного тщеславья, немного терпеньяплюс тела бедного кулек,который я тащу через года,как будто что-то ценное таскаю(ведь даже я подвержен тленью).Я этого не понимаю.
Мне нравятся стихи, когда они летят,
но до чего ж они со мной не схожи:
я так хочу в их белоснежный сад,
они ж над «Бабушкинской» маются, кричат,
голодные, как стая ворончат, –
в них слишком много черноты и дрожи.
Нет, правда, что меня никто не обижает:ни шеф, ни Ольга, ни стишки(хотя, когда бегут вперегонки,ведь сами же себе они мешают,друг друга душат, исправляют, жмут,когда-нибудь они меня сожрут).Я этого стихам не разрешаю.Прим. Еще мне нравятся стихи Елены Шварц(одной китайской поэтессы),они, наверно, на нее похожи(хоть иногда, мне кажется, не очень).Но и без них я тоже проживу.
И последнее. Зная, что никто из пишущих
о себе не может избежать пошлости, я
готов признать, что пока моя жизнь
складывалась благополучно, и все же —
Не страшно, Господи, стареть,хоть мне сперва противно было(а что, приятно одному лежатькомочком в собственном стихотворенье?):все восхищались? все меня жалели?Все – Димочкой хотели называть?
октябрь 1997
Нет, никогда не стану я
до самой старости дитя.
Мне 30 лет,а все во мне болит(одно животное мне эти жилы тянет:то возится во мне,то просто спит,а то возьмет – и так меня ударит,что даже кровь из десен побежит).
Никого бы не хотел обижать – потому что обижать людей нельзя – но так получилось, что в один журнал я пообещал стихотворение, которое уже напечатал дважды.
Нехорошо получилось.
Очень жаль.
Еще мне жаль мою статью(она убогая была,ее не приняли в журнале) —а в ней ведь тоже плыла синева,лежали мысли целыми кусками,и гордость там и сям чернела, как земля.
Теперь, надеюсь, вам понятно почемуя так влюбленных не люблю:и не за то, что некрасивы(как раз-то это мне приятно),и не за то, что будут изменять,и даже не за то, что скоро разбегутся,а после лягут в разные могилы(все это тоже можно пережить) —но мне, зачем мне знать,что между вами было,когда я сам ещемогу желанным быть.
Вообще-то я чужого не беру,
но я хотел бы новую судьбу,
но с тем условьем,
чтоб понамешали
в меня побольше снега и тепла
и чтоб там тоже лыжники бежали,
под шапками огромными дыша.
Так безобразно я пишу,что даже сам не понимаю,как это все однообразно.Но если правильно сложитьв один мешок стихотвореньявсе эти..............................,все сгустки света и тепла,охапки боли и стыда —вот было бы стихотворенье.
Поэтому-то мне теперь и не вполне понятно, чего я так взбесился этой весной, когда, услышав первый вариант этого стихотворения, мне сказали, что у меня появились замашки эстрадного симулякра, видимо думая меня этим упрекнуть.
А я и щасхотел бы изменитьодин любимый мой видеоклип,где Пугачева обо мне поет,но только так,чтоб за спиной моей стояли(желательно в красивых пиджаках)не эти мальчикии Гарик Сукачев(они мне ничего не обещали),а вы – которые меня читали:Ахметьев, Гуголев, Малинин, самолет.
Итак, прожив еще один год, я стал полагать, что трагическое мироощущение – это удел малолетних. В конце концов, понять, что все умрут, – это дело техники. Но уж если ты намерен жить дальше, то будь любезен, придумай себе хоть какое-то оправданье. И тем не менее не могу отказать себе в последнем удовольствии.