***
Они ему сказали. Его ожидания подтвердились. Поцелуй. Оборвётся не только его короткая жизнь — оборвётся всё, закончится само его существование. Всё будет так, словно он никогда и не рождался — что было бы, наверное, лучше: ему не пришлось бы мучиться от безмерной боли и тоски. Но последствия его существования не исчезнут разом с ним, они останутся, они будут причинять боль другим. У Гарри по-прежнему не будет родителей. У Ремуса по-прежнему не будет друзей. Регулус по-прежнему будет мёртв. Хотя последнее едва ли зависело от факта его существования. Несмотря на это, он должен был быть лучше, делать больше. Всё ломали его собственные ошибки. Он должен был быть лучшим братом, лучшим другом, лучшим бойцом, лучшим отцом… Нет, неверно. Он никогда не был отцом. Он сжал руки в кулаки; серебристая фигурка больно уткнулась в кожу. Но он мог им стать. И с этой ролью он справился бы лучше всех. Потому что он делал бы это для Гарри.
Дверь камеры со скрипом отворилась. Вошли трое мужчин в однотонных чёрных робах.
— Пора, Блэк, — сказал один из них, но никто к нему не подошёл. Дрожа, Сириус поднялся на ноги. Его колени подгибались под собственным весом, но он был рад, что пришедшие не стали ему помогать. Свои последние шаги он хотел сделать сам.
Он почувствовал, как его запястья и щиколотки сковали цепи. Его руки по-прежнему были сжаты в кулаки, и он чувствовал нагретый теплом его ладони подарок Гарри в одном из них.
А затем он, спотыкаясь, побрёл вперёд, к двери, затем в подземный коридор, тускло освещённый факелами, слишком яркими для его привыкших к темноте камеры глаз. Вот и всё. Это были его последние секунды. Ему даже и не снилось, что они станут такими, что его жизнь закончится… так. Скоро от него не останется ничего — ни мыслей, ни страхов, ни чувств, ни воспоминаний, ни души. Будто испугавшись своей участи, воспоминания ураганом нахлынули на него.
Гарри лежит рядом с ним на диване, положив голову ему на бедро. Его милое, невинное детское личико расслаблено; на нём танцуют блики от пламени в камине. Сириус нежно укрывает маленькое тельце одеялом и разглаживает складки.
Цепи на щиколотках трутся друг о друга, тихо позвякивая.
Он дома у Поттеров; Джеймс крепко обнимает его в комнате для гостей.
— Можешь остаться здесь, Бродяга. Теперь мы твоя семья. Мы никогда тебя не бросим. Я всегда буду твоим братом.
Неотёсанные камни на полу царапают его босые ноги.
Гарри приземляется на лугу позади их дома, слезает с метлы, как только его ноги касаются земли, и бежит.
— Я сделал это, Сириус! Я смог!
Радостно хохочущий мальчик бежит к нему, раскинув руки, и Сириус поднимает его, кружит его в воздухе, смеётся вместе с ним.
Двое мужчин идут от него по бокам, один — за спиной. Полная тишина.
Ремус вынимает Сириусову палочку из его руки и обхватывает окровавленное запястье Сириуса ладонью. Слёзы застилают большие напуганные глаза; он шепчет те слова, которые Сириус так жаждал услышать последние несколько месяцев.
— Я прощаю тебя. Слышишь меня? Я прощаю тебя, Сириус. Но пообещай мне… пообещай мне больше никогда так не делать.
Огромные резные деревянные двери маячат перед ним, открывают ему дорогу к смерти.
Сириус сидит на своей кровати, Гарри — у него на коленях.
— Ты правда хочешь, чтобы я был с тобой?
— Очень, очень хочу.
— И мне никогда не придётся вернуться?
— Никогда. Только через мой труп.
— И… — Гарри нервно смотрит на него, — и я… я тебе нравлюсь?
Сириус крепко обнимает крестника.
— Ты мне ужасно нравишься, Гарри. Я люблю тебя, как любил бы своего сына.
Поток слёз из огромных зелёных глаз, детские ручонки, обвившие шею Сириуса, и Гарри бормочет:
— И я тебя люблю.
Последнее воспоминание ударило по нему сильней остальных, больно сжало его сердце, будто пытаясь выдавить из него все соки. Гарри его любил. Любил его. И… нет, он не мог позволить этому свершиться. Гарри любил его, любил эту самую душу. Он не мог её лишиться! Он нужен был Гарри.
Он начал бороться. Его конечности тряслись, колени подкашивались, но он продолжал пытаться вырваться из оков, из рук, которые схватили его и потащили его к большому гладкому каменному столу в конце комнаты. Он вырывался и отпихивал их, прижимавших его к поверхности. Он задёргался и засучил ногами, когда они вновь сковали его цепями, на этот раз — привязывая к столу. Он орал, кусался, лязгал цепями…
— Нет! Нет! Вы не можете! Я ему нужен! Вы что, не понимаете? Я ему нужен! — крики привели его к новому приступу кашля. Его тело задрожало. Цепи продолжали грохотать.
— Мне жаль, Блэк, — тихо произнёс один из его охранников. — Но ты ничего не можешь сделать. Никто уже ничего не сможет сделать. Не сопротивляйся; так будет только хуже. Как только свидетели соберутся, дементоров запустят сюда. Скоро всё закончится.
***
Хогвартский замок в тишине возвышался над замёрзшим озером и снежными просторами. Некоторые студенты разносили по коридорам звуки предрождественской радости, но до отбоя оставалось меньше часа, и ученики уже возвращались в гостиные своих факультетов, к теплу каминного пламени. Единственным шумом в кабинете директора были тихое пыхтение и звон длинных серебристых предметов, поставленных здесь с непонятной целью. Эту тишину лишь ненадолго прервали яркая сверхъестественная вспышка внезапно позеленевшего огня в камине и вышедшая оттуда высокая фигура. Движения её были спокойными, плавными, и лишь тот, кто был близко знаком с Альбусом Дамблдором, сейчас бы увидел напряжение и внутреннюю усталость в его позе.
Глубоко вздохнув, директор Хогвартса, школы Чародейства и Волшебства, обладавший также великим множеством иных титулов, подошёл к столу и опустился в своё кресло. Где-то на задворках разума он отметил, что эта его привычка садиться, как только он возвращался в свои покои, его слегка волновала. Он уже не один раз отказывался от места министра магии, так почему же он по-прежнему ощущал на своих плечах вес ответственности за целый волшебный мир?
Развитие этой мысли прервал — или, вернее, избавил от него директора — стук в высокое окно кабинета. Дамблдор нахмурился, поднялся с места, подошёл к окну и дал влететь взъерошенной сове. Он отвязал от ноги птицы маленький свиток пергамента и закрыл за совой окно. Глаза его были прикованы к письму.
А после Альбус Дамблдор сделал то, что редко делал в одиночестве и никогда — в присутствии других людей: ругнулся. В несколько шагов великий маг пересёк комнату — мантия вздымалась вслед за ним, усталость как рукой сняло — и вновь исчез среди языков пламени.
***
В такое позднее время министерские камины были уже закрыты для посетителей. Как работник, Артур Уизли имел доступ к министерству даже после официального закрытия, но для остальных троих это создавало ощутимые затруднения, особенно с учётом того, что один из них был обездвижен и висел в воздухе на расстоянии пары дюймов от пола. Поэтому им пришлось использовать старый вход — телефонную будку. Для четверых там было довольно тесно, но поездка, к счастью, была короткой.
Двери будки открывались в атриум. Ремус уже был здесь — впервые он посетил министерство совсем юным, в пять лет. К счастью, тогда он ещё не совсем понимал причины их визита, но он хорошо запомнил свой восторг при виде огромного сверкающего зала. Тёмный отполированный пол, высокие переливчато-синие потолки, мерцающие золотые руны и, конечно, блестящий волшебный фонтан посреди холла. Он подумал, что Гарри, выросшего с магглами, эта картина наверняка тоже сильно впечатляла. Тогда он опустил взгляд на маленького мальчика, который теперь сжимал не его робу, но его руку, но Гарри, казалось, даже не замечал волшебное место, в котором оказался. Вместо этого он дёргал Ремуса за руку и с одышкой в голосе просил: