— Да, хорош. — Тут мой взгляд наткнулся на аппетитное хлебобулочное на столе. Уже жуя, я спросил: — Сак, что же эсо быво?
— Я освобождал магию, — ответил он. Помотав головой, я дал понять, что вопрос остаётся прежним. — Как ты, наверное, догадался, я очень старый марн. С возрастом всё чаще приходится проводить этот эксперимент. К шестидесяти оборотам человек или марн выбирают: постоянно освобождать магию или отказаться от этого и навсегда потерять талант. Старое тело не может служить магу так, как молодое. Правда, ялы составляют исключение. Их жизнь длится больше трёхсот, — от такого заявления я аж присвистнул.
— А сколько лет тебе? — спросил я, отряхивая ладони.
— Мне семьдесят два оборота, — гордо сказал марн.
— Мне, значит пятнадцать лет осталось? — задумчиво произнёс я. — Плюс-минус.
— Про тебя сложно что-то сказать, — протянул Вадис. — Твои предшественники жили долго. Не было случая, чтобы кто-то умер от старости. Один даже больше двух сотен прожил. Может, и магия вас щадит?
— Двести лет — это долго. Какой там, даже сто лет по нашим меркам — большая удача, — вздохнул я, запив съеденное. — Но, чёрт возьми, если это так, мне здесь всё больше нравится.
— Только не забывай, ты всё же «живой», а не бессмертный.
— Интересно, если я вернусь, эффект останется? — спросил я, не обращая на фразу марна внимание.
— Огорчу, наша история не знает случаев, когда Гнису возвращался. Всех останавливало одно и то же — смерть.
— Чтоб тебя, — подвёл я немного обиженно. — Дай хоть помечтать.
Съев свою порцию, я сел на краешек кровати и положил руки на колени. Просидел так, наверное, минут двадцать, пока совсем не стемнело. Вадис начал зажигать свечи, а я снял обувь и бухнулся на кровать. Все мысли в мгновение покинули меня, но сон пока не спешил забирать. Просто так, без грёз я лежал с открытыми глазами и пялился в потолок.
— Не думать ни о чём вредно, — сказал Вадис и вернул меня обратно, к простым смертным.
— Да, наверное, — вяло ответил я. — Но и просто, освободить голову иногда необходимо. Отдыхаешь от всего, что за день случилось.
— Отдохнуть можно и во сне.
— Тогда, bonа nocte dulcis somni… — ответил я фразу, которую говорил Роулл каждым вечером, и забылся прежде чем договорил последнее слово.
На утро меня разбудило вовсе не солнце, и это даже показалось мне необычным. Наоборот, за ночь на воде стало довольно пасмурно. Сквозь окна виднелись свинцовые тучи, но дождь ещё не успел атаковать водную гладь и чуть запотевшие изнутри стёкла.
Потянувшись, я размашисто зевнул и встал на ноги. Небольшая зарядка после уборной на корме разбудила окончательно. А к несколько усилившейся качке я вскоре привык.
На столе стояло жаренное мясо, терзавшее мой нос своим ароматом, и стакан с очередным не похожим ни на что, но приятным напитком. Быстро и не без удовольствия трапеза завершилась. Только после этого я решил, что можно показать себя миру.
Как и вчера, я вышел на палубу и встал, облокотившись на ограждение и глядя на беспокойное море. Ветер поднялся, и нас гнало гораздо быстрее. На корабле воцарилось нездоровое оживление. Все куда-то бегали, перекрикивались, но никого из недавно виденных мной марнов я не увидел. Попрятались, должно быть, по каютам, чтоб, значит, под дождь не угодить.
Впрочем, нас обошло по касательной, и я, наконец, заметил проблески в небе прямо по курсу, а ещё чуть позже море успокоилось и ветер перестал трепать волосы. Гром тоже затих где-то в гуще пелены туч, не показав мне ни одной настоящей молнии.
«Погода успокоилась, — услышал я в голове Вадиса. — Это хорошо».
«Да уж, ещё шторма нам не хватало». — Несмотря на весёлое настроение, небольшую тревогу я скрыть не смог, особенно общаясь таким образом.
Вадис не ответил и вернулся в каюту, а я продолжил любоваться морской гладью. Наверное, это никогда мне не надоест. Эх, а вот если бы, не знаю, сверху? С высоты птичьего полёта или, на худой конец, с воздушного шара? Мне даже стало завидно пернатым — сам бы с удовольствием вот так взял, да и полетал бы вокруг корабля. Вона, прямо как та необычная птица прямо по курсу.
Между прочим, я присмотрелся и подумал:
«Неуж-то, земля близко? Вадис, вроде, про девять дней говорил. Хотя, и птица какая-то странная». — Сначала она показалась мне довольно крупной, от чего я и назвал её необычной, но с каждой минутой она увеличивалась вдвое, и процесс этот изрядно затянулся. В какой-то момент она стала похожа на птеродактиля, а в конце концов размах крыльев составил около пятнадцати метров.