— Приношу свои извинения, любимая, за то, что говорю не как ковбой, — ответил я с хитрой усмешкой, мой акцент был чертовски сильным. — Но, полагаю, я мог бы надеть ковбойскую шляпу, если это заставит тебя чувствовать себя как дома.
Док так сильно закатила глаза, что я почти ожидал, что они застрянут.
— О, ради Бога, — пробормотала она, явно разозленная. — Я знала, что ты заноза в заднице, но не думала, что ты такой умник.
— Ну, ты здесь не для болтовни, милая. Ты здесь, чтобы подлатать меня.
Она вздохнула, явно сытая по горло, но продолжала смотреть на мою рану. Когда я положил свою задницу на операционный стол, эти больничные огни впились в меня, заставляя чувствовать себя так, словно меня поджаривают заживо. Мой разум кружился от дерьмовой гаммы эмоций: страха, паники, замешательства, отчаяния и странного чувства покоя.
Я напрягся, чтобы пошевелить головой, оглядывая комнату, как отчаявшийся придурок, в поисках каких-либо признаков присутствия моих товарищей по команде. Мой бок болел, а торс чесался там, где проходили швы. Моя грудь вздымалась, когда я сосредоточился на медленном и размеренном дыхании, пытаясь игнорировать дискомфорт.
— Мы ничего не знаем о вашей команде, — мягко сказала мне медсестра.
Очевидно. Они все были мертвы.
Я стиснул зубы, подавляя крик. Каждая смерть, свидетелем которой я был, заставляла меня холодеть и цепенеть. Смерть стала ледяной, безжалостной реальностью, и я превратился в машину, работающую эффективно, наплевав на потери.
В каком-то долбаном смысле с этим стало легче справляться, зная, что все это было всего лишь частью безумной игры. Я не хотел вспоминать их лица или имена, или даже чувствовать агонию, которая сопровождала их потерю.
Ничто из этого дерьма больше не имело значения.
Нашей миссией было добыть ценную цель, но все пошло насмарку. Это была подстава. Повстанцы знали о каждом нашем шаге, и моя команда заплатила за это кровью.
Я попытался осмыслить, как, черт возьми, они могли узнать о миссии, но очевидного объяснения не было. Это было так, как будто эти придурки были предупреждены и подстерегали нас в засаде. Не было никакого способа исключить возможность того, что нас предал какой-нибудь подлый членосос из нашей собственной организации.
Нами играли с самого начала, и мысль о том, что кто-то изнутри продаст нас, заставила мою кровь вскипеть. Мне нужны были ответы, но я чертовски уверен, что не получу их, лежа здесь, связанный, как чертова собака, во власти какого-то безымянного доктора.
— Сколько времени вам нужно, чтобы залатать пару дыр, док? Можно подумать, мы здесь восстанавливаем швейцарские часы, — проворчал я вслух резким тоном.
Она снова закатила глаза, явно собираясь покончить со мной.
— Я закончу, когда закончу, — наконец сказала она довольно раздраженным голосом.
— Да, спасибо, что констатируешь чертовски очевидные вещи, — парировал я, саркастически рассмеявшись.
— Хорошо, хорошо, если ты хочешь залить кровью весь мой операционный стол, будь моим гостем, — сказала она, слегка покачав головой, прежде чем вернуться к своей работе.
— Ну, тогда тебе лучше поторопиться, черт возьми, — добавил я усталым голосом.
Она разочарованно застонала, окончательно потеряв терпение.
— Мы действительно собираемся сделать это прямо сейчас? — Спросила она, ее нервы были на пределе.
— О, виноват, док. Полагаю, тогда я просто истеку кровью до смерти в тишине, да? — Возразил я, набрав количество сарказма до одиннадцати.
— Просто заткнись и дай мне закончить мою работу, — она выпустила воздух, ее раздражение выплеснулось наружу.
Меня раздражало ее ехидное отношение, когда она продолжала работать, не торопясь.
— Или что? Ты будешь зашивать меня еще медленнее? — Я поддразнил, слишком сильно нажимая на ее пуговицы.
Слишком много?
Я знал, что лучше не продолжать тыкать, поэтому закрыл рот и позволил ей работать в тишине. Усталость быстро валила меня с ног, боль и изнеможение пронизывали каждую клеточку тела. Ее игла, наконец, остановилась, и она вытащила ее из моего живота, заставив меня вздохнуть с облегчением.
— Ну вот, — сказала она удовлетворенным голосом. — Все готово. Теперь доволен, солдат?
— О да, док, на седьмом небе от счастья, — ответил я с сарказмом в голосе.
Она сняла перчатки и вымыла руки, даже не потрудившись взглянуть на меня. Ее безразличие выводило меня из себя, но я знал, что лучше ничего не говорить. Наблюдая, как она заканчивает мыть руки и выходит, я оставался тихим и неподвижным, пытаясь переварить все, что произошло.