— Что, если она увидела меня в твоей постели и почувствовала угрозу или что-то в этом роде? — предположила она, явно не убежденная.
Я рассмеялся — слишком громко, слишком натянуто, — пытаясь прогнать эту мысль.
— Сомневаюсь, что она что-то видела, а даже если и видела, Рейвен любит разбираться во всем лично. Она не побежала бы с плачем к капитану, как гребаный ребенок, — объяснил я, пытаясь убедить не только ее, но и себя.
Рыжая так сильно закатила глаза, что я подумал, что они могут такими и остаться.
— Да, я чувствовала это, когда она тренировала меня, — сказала она, издав резкий смешок. — Она была жестокой. И знаешь что? Я думаю, ей это понравилось.
Дрожь пробежала у меня по спине, Рыжая не ошиблась. Рейвен была не из тех, кто опускает руки, особенно когда это касалось кого-то, в ком она видела угрозу.
— Думаешь, Рейвен на тебя злится? — Спросил я, ненавидя то, насколько правильными казались ее слова.
Ее смех стал еще более горьким.
— Не знаю, но у меня такое чувство, что я ей не очень нравлюсь.
Я не хотел соглашаться с ней. Не потому, что я думал, что она неправа — она не была неправа, — а потому, что я не хотел, чтобы она волновалась. У нее и так было достаточно дерьма на тарелке. Последнее, в чем я нуждался, так это в том, чтобы она еще и беспокоилась об этом дерьме.
Я одарил ее натянутой улыбкой, пытаясь выглядеть невозмутимой, хотя внутри у меня все кипело.
— Слушай, давай просто сосредоточимся на том, чего хочет капитан, хорошо? — Я сказал, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. — Мы можем побеспокоиться о драме Рейвен позже.
Если бы ситуация действительно обострилась, я бы без колебаний сделал все возможное, чтобы обезопасить Рыжую. Потому что, несмотря ни на что, она была моей, я должен был ее защищать, и будь я проклят, если позволю кому-либо причинить ей боль, не тогда, когда у меня еще есть дыхание в моих гребаных легких.
Когда мы направлялись к кабинету Капитана, я взглянул на Рыжую. Она выглядела ужасно — с нее капал пот, тело тряслось только оттого, что она не отставала от меня.
Я замедлил шаг, не то чтобы признался почему, и бросил на нее взгляд.
— Ты в порядке? — Спросил я, протягивая руку, чтобы схватить ее за руку.
Она моргнула, как будто только что проснулась, заставляя себя сосредоточиться.
— Да, я в порядке, — пробормотала она со слабой улыбкой, которая никого не обманула.
Я приподнял бровь, ни на секунду не купившись на это. Выглядела она неважно. Я знал, что она слишком чертовски упряма, чтобы признаться, когда ей нужна помощь, и на мгновение заколебался, раздумывая, давить на нее дальше или нет.
— Я поговорю с Рейвен, скажу ей, чтобы она была полегче со всеми вами, — предложил я, решив взять дело в свои руки. — Ты не привыкла к такого рода тренировкам, и я не хочу, чтобы ты перегорела.
Она прервала меня, покачав головой.
— В этом нет необходимости.
Напряжение в ее голосе говорило об обратном.
— Ты уверена? — Я настаивал, желая убедиться, что она не просто напускает на себя храбрость ради меня. — Я имею в виду, она довольно сильно давила на тебя, — указал я, моя забота о ее благополучии перевешивала любой дискомфорт, который я мог испытывать из-за конфронтации с Рейвен.
Она кивнула, запоздав с ответом.
— Со мной все будет в порядке, Бродяга, — сказала она, на этот раз ее голос был тверже.
Я знал, что она крепкая, как гвоздь, более чем способная постоять за себя, даже против такой стервы, как Рейвен, поэтому я оставил это без внимания. Пока. Но черт возьми, если у меня не чесались руки вмешаться.
— Осторожнее, приятель, — проворчал я, обходя пару ничего не замечающих солдат, пока мы с Рыжей шли по коридору.
Я даже не успел вымолвить ни слова, как какой-то неуклюжий тупица врезался прямо в нас, разбрасывая во все стороны ворох бумаг.
— Смотри, куда идешь, тупица! — Крикнул я, хватая Рыжую за руку, чтобы поддержать ее.
Пацан — какой-то долговязый, неуклюжий рядовой — выглядел так, словно у него все еще были мокрые уши. Едва вылез из гребаных подгузников.
— Извините, сэр! Мэм! — заикаясь, пробормотал он, пытаясь собрать разбросанные бумаги.
— У меня корреспонденция для капитана Коллинза, и я опаздываю...
Я закатил глаза и пробормотал:
— Ну, черт возьми, не позволяй мне тебя останавливать. — Но потом я поймал отчаянный взгляд в его глазах, и мое раздражение испарилось.
Ему не могло быть больше двадцати одного года, только что вернувшийся из учебного лагеря, с тем невинным выражением широко раскрытых глаз, которое заставило меня почувствовать укол ностальгии. Я имею в виду, черт возьми, он напомнил мне меня самого, когда я только вступил в армию, такого зеленого, невежественного и до смерти напуганного.