Это была ее работа, ее долг. И все же смотреть на это было ничуть не легче.
Ее лицо было в крови и слезах, руки двигались так, словно она пыталась спасти свою собственную жизнь. Я мог видеть неприкрытую решимость в ее глазах, ту, которая могла заставить мужчину почувствовать, что он чего-то стоит.
Это разозлило меня и разбило мое сердце одновременно.
Черт, было трудно сосредоточиться. Я продолжал украдкой бросать взгляды, наблюдая, как она борется за него. Пиро ворчал рядом со мной, его голос прорезал туман в моей голове.
— Чертовски невероятно, — пробормотал он, устанавливая на место еще одни носилки. — Вытащи голову из задницы, Бродяга.
Но я не смог. Не совсем. Не тогда, когда Рыжая была там, внизу, практически разрывая себя на части из-за парня, который, вероятно, ни черта не сделал, чтобы заслужить ее.
Она наклонилась ближе к нему, практически приложив ухо к его губам. Он протянул руку, его окровавленная рука дрожала, когда он коснулся ее лица. Он прошептал что-то, чего я не расслышал, но увидел выражение ее глаз. А потом его рука упала. Он закрыл глаза, просто так, сукин сын исчез.
Рыжая закричала.
Это был такой крик, от которого пробирало до костей, хотелось оторвать себе уши, только чтобы он прекратился. Но остановить это было невозможно.
— Черт, — пробормотал я, еще крепче вцепляясь в солдата, которого тащил.
Бедняга застонал, но я едва расслышал его. Я был слишком сосредоточен на Рыжей, наблюдая, как она рушится рядом с этим безжизненным ублюдком, прижимая к себе его мертвое тело, как будто она могла каким-то образом вернуть его к жизни.
— Нет, нет, нет, нет! — продолжала она всхлипывать, но было слишком поздно.
Каждое ее прикосновение становилось более неистовым, чем предыдущее, каждое «нет» — более сокрушительным.
Ее руки колотили по его груди, пытаясь запустить сердце, которое уже остановилось, и мне пришлось заставить себя отвести взгляд.
Пиро остановился, резко повернув к ней голову.
— Господи, — пробормотал он, но не двинулся с места. Я тоже.
Потому что впервые за чертовски долгое время я не знал, что, черт возьми, делать.
Затем мы бросили еще одного солдата на стол, кровь парня размазалась по моей форме, и я попытался сосредоточиться на работе, но, черт возьми, я больше не мог этого выносить. Ее крики, ее борьба — это было слишком.
Я подошел к ней, схватив за плечи с такой силой, что остались синяки.
— Рыжая, остановись! — Я закричал, оттаскивая ее от его трупа.
Она вырывалась из моих объятий, ее руки тянулись к трупу, но я крепко держал ее, заставляя взглянуть в лицо суровой реальности.
— Отпусти меня! — она боролась со мной, брыкаясь и крича.
Но я не отпускал ее.
Я не мог.
— Он ушел! — Крикнул я в ответ, пытаясь справиться с ее истерикой. — Оглянись вокруг! Люди умирают. Ты им нужна. Прямо сейчас, черт возьми!
Она продолжала сопротивляться, слезы текли по ее лицу, но сила воли покидала ее.
— Нет, я могу спасти его! — взвыла она срывающимся голосом.
Я слегка встряхнул ее, просто чтобы она сосредоточилась.
— Рыжая, он, блядь, пропал! Ты нужна нам здесь. Ты нужна этим людям сейчас. Он не вернется.
Она прижалась ко мне, ее рыдания сотрясали нас обоих, когда я прижал ее к себе.
— Я здесь, хорошо? — Сказал я, мой голос стал мягче, более успокаивающим. — Я держу тебя.
Ее силы иссякли, ее крики превратились в прерывистые всхлипы. Она уткнулась лицом мне в грудь, борьба полностью прекратилась.
— Прости, — пробормотал я, чувствуя себя бесполезным куском дерьма, пока она рассыпалась в моих объятиях.
Я не мог понять, как какой-то придурок, разрушивший ее жизнь, все еще так сильно держит ее. Она должна была почувствовать облегчение, раскрепоститься, но вместо этого она распадалась на части, и я, черт возьми, не мог это исправить.
Я не отпускал ее, пока не убедился, что она не упадет в обморок, затем осторожно подвел к другому раненому солдату.
— Давай, — сказал я жестко, но не жестоко. — У нас есть работа. Оплакивать будем позже. Прямо сейчас мы спасаем, кого можем.
Она слабо кивнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и двинулась помогать другому солдату.
Я еще раз украдкой взглянул на ублюдка, безжизненно лежащего на полу. Даже после всего дерьма, через которое он заставил ее пройти, она горевала так, словно у нее вырвали сердце.
Как она могла быть такой слепой?
Думаю, некоторые люди никогда ничему не учатся. И как бы сильно меня ни убивало видеть ее такой, я знал, что ничего не смогу сделать, чтобы спасти ее от самой себя.