А потом был этот чертов катетер. Эта штука была хуже всего. Заставил меня почувствовать себя каким-то дряхлым старикашкой, который даже не может контролировать свой гребаный мочевой пузырь.
Мои кулаки сжались, когда руки медсестры в перчатках коснулись моей кожи, ее пальцы задели мой торс, как будто она пыталась быть нежной или что-то в этом роде. Она работала тихо, снимая грязные бинты, ее прикосновения были легкими, но раздражающе эффективными. Каждая частичка меня кричала о том, чтобы вырваться, оттолкнуть ее, но я заставил себя оставаться неподвижным. Это дерьмо было для моего же блага, напомнил я себе.
Я чертовски ненавидел, когда ко мне прикасались, особенно вот так — когда это было не в разгар драки. Каждое прикосновение ее пальцев ощущалось как царапанье ногтями по классной доске, тревожное и неправильное. Но я протиснулся сквозь него, стиснув зубы, сосредоточившись на своем дыхании, чтобы оставаться на земле, стараясь не сорваться.
Я знал, что она наблюдает за мной, ее любопытство вспыхнуло, как неоновая вывеска. Вероятно, она подумала, что я какой-то жалкий случай.
Итак, я склонился к этому, позволил себе выглядеть немного более уязвимым. Я вздрогнул, может быть, даже чересчур сильно, когда ее пальцы коснулись моего поврежденного живота.
— Черт, как больно.
Она фыркнула, закатив глаза. Настоящий профессионал.
— Мне жаль это слышать, — сказала она скорее с обычным сочувствием, чем с настоящим чувством. — Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь справиться с вашей болью, но... — Она заколебалась, ее взгляд на мгновение метнулся к почти пустой тележке с припасами, прежде чем снова встретиться с моим. — Запасы сейчас ограничены, так что мы немного растянуты. Просто держись там, хорошо?
Это было не первое оправдание, которое я слышал с тех пор, как оказался в этой дыре, и я сомневался, что оно будет последним. Справляться со своей болью — что за шутка. Без всего хорошего все, что они могли предложить, — это улыбку и несколько безвольных банальностей.
Я кивнул, мой пристальный взгляд встретился с ее, в моих глазах мелькнуло отчаяние. Внутри у меня все сжалось. Изображать слабовольного, благодарного пациента было из тех вещей, от которых меня тошнило, но я должен был продолжать играть. Если бы был хоть какой-то шанс, что она ослабит эти ремни и даст мне свободу действий, в которой я нуждался, мне пришлось бы продолжать притворяться каким-то беспомощным маленьким ягненком, нуждающимся в ее чертовом сочувствии.
— Спасибо, — вежливо сказал я, но не совсем искренне. — Ваша забота много значит для меня. Это просто... Я чувствую себя таким загнанным в ловушку, таким беспомощным в этой ситуации. Можно ли что-нибудь сделать?
Гребаный Иисус Христос.
Я чувствовал вкус желчи у себя в горле, произнося это дерьмо. Вести себя как плаксивая маленькая сучка противоречило всем фибрам моего существа, но это были отчаянные времена, верно?
Ее взгляд смягчился, сочувствие заработало как по маслу. Она действительно обдумывала это, возможно, даже думала о том, чтобы нарушить правила.
— Я понимаю, — тихо ответила она. — Должно быть, это тяжело — чувствовать себя таким ограниченным. Но иногда нам всем нужна небольшая помощь, чтобы исцелиться, восстановить свои силы.
Я серьезно кивнул, не отрывая от нее взгляда.
— Именно так. И иногда эта помощь может прийти из неожиданных источников.
Раздражающий голос моей матери эхом отдавался в моей голове, она всегда сравнивала меня с Хью Грантом, по ее словам, воплощением британской мужской привлекательности. Я слышал это дерьмо миллион гребаных раз, но для меня оно никогда ничего не значило.
«У тебя его глаза», — повторяла она миллион гребаных раз.
Конечно, мне достались ее голубые глаза, но это было почти все, что я унаследовал до того, как она исчезла, как привидение.
Мой отец? Это была совсем другая история.
Отношение этого ублюдка было выжжено в моей ДНК. Его холодность, отсутствие милосердия — это просачивалось в меня, как яд. Я увидел ту же самую пустоту в себе, и это напугало меня до чертиков, больше, чем я бы признался.
Его холодное и неумолимое поведение было тем, что я знал слишком хорошо, тем самым поведением, которое всегда оставляло мою мать с заплаканными щеками и дрожащим голосом, заставляя меня вздрагивать и избегать зрительного контакта всякий раз, когда этот засранец находился в комнате.
Я знал, каким меня видят люди. Знал, что могу использовать это дерьмо, когда мне нужно. Высокий, мускулистый, грубый по натуре — цыпочки всегда на это клюют. Эта ничем не отличалась. Ее взгляд продолжал скользить по моему телу, задерживаясь на прессе, как будто она ничего не могла с собой поделать. Она пыталась держаться профессионально, но я заметил слабый румянец, вспыхнувший на ее щеках.