Я покачал головой, выражение моего лица помрачнело.
— Мы находимся на территории, контролируемой талибами. Любое из этих зданий может быть заполнено повстанцами. Это слишком опасно.
Рыжая не отступила.
— Я дала клятву, — уверенно заявила она, скрестив руки на груди.
Я бросил на нее острый взгляд.
— Это не переговоры, — резко возразил я, мое предупреждение было окончательным.
— Я не могу оставить их здесь в таком состоянии, — крикнула она мне в ответ, осмеливаясь спорить.
— Если нас поймают, мы никому не сможем помочь, — сказал я, мои слова прозвучали резко и язвительно, когда я одарил ее холодным взглядом. — Мы сами станем мишенями.
Но она просто посмотрела на меня, даже не смутившись. А потом, как будто ей было наплевать на мое предупреждение, пожала плечами.
— Тогда оставайся в машине, — сказала она, и в ее предложении прозвучал намек на вызов.
Я потянулся к ее руке, пытаясь остановить ее от чего-то совершенно безрассудного, но прежде чем я успел схватить ее, она вырвалась и выскочила из машины.
— Какую часть фразы «это чертовски опасно» ты не понимаешь?!
Но она уже шла к ребенку, даже не оглядываясь. Часть меня хотела просто отпустить ее, позволить ей разобраться с хаосом, в который она была так одержима желанием вляпаться. Боже, разочарование перехлестывало через край. Каждая проблема, которую она тащила за собой, становилась огромной занозой в моей заднице.
Но под всем этим гневом шевелилось что-то еще — что-то, в чем я, черт возьми, не хотел признаваться. Как будто этот инстинкт защищать ее был похоронен глубоко, поднимаясь и выводя меня из себя, потому что в этом не было никакого смысла.
Я был в замешательстве.
Нет, к черту это, я был чертовски разорван.
Бросить ее было бы самым простым выходом. Одной головной болью меньше. Но мысль о том, что ей причинят боль — или что похуже — вызвала во мне острое, холодное чувство.
К черту это.
Каждый шаг, который она делала в сторону этого ребенка, разжигал мой гнев. Я распахнул дверцу и вышел из машины вслед за ней. Горячий ночной воздух бил мне в лицо, заставляя чувствовать себя в десять раз более раздраженным. Мои шаги были быстрыми, мое разочарование росло с каждой секундой, пока я следовал за ней. Когда она опустилась на колени рядом с ребенком, я придвинулся ближе, готовый ко всему, что должно было произойти.
— Привет, — тихо сказала она, ее голос был нежным, когда она пыталась заговорить с мальчиком.
Мои глаза были прикованы к парню. Ему было не больше десяти, он лежал с бледным лицом и закрытыми глазами, как будто уже наполовину умер.
Внезапным, пугающим движением мальчик поднялся на ноги, крепко сжимая в маленькой ручке блеснувшую сталь. Мой гнев сменился чистым адреналином, мои инстинкты заработали на полную катушку.
— Рыжая, осторожно!
В мгновение ока я сократил расстояние между нами, защищая ее. Быстрым и плавным движением я полез в карман за перочинным ножом. Его прохладный металл, прижатый к моей ладони, придал моим напряженным мышцам успокаивающий вес.
— Брось нож, малыш. Оно того не стоит.
Мое внимание переключилось с парня на тени, множащиеся, как возбужденные кролики. Четверо придурков выползли наружу, окружив меня и Рыжую, как бешеные волки. Их движения были медленными и рассчитанными, как будто они наслаждались моментом перед бойней. Я чувствовал, как их взгляды скользят по мне, как будто я был каким-то насекомым, которое они собирались раздавить своими ботинками.
Пацан тащил свою жалкую маленькую задницу за ними, как последний трус, каким он и был, прячась за самым большим ублюдком в группе. Его лицо исказилось в какой-то мерзкой ухмылке, он сжимал нож так, словно это было единственное, что удерживало его от того, чтобы описаться.
Мы были загнаны в угол, выхода не было.
Я стоял там, как статуя, наблюдая, как эти четверо придурков приближаются к нам. Они знали эту землю и двигались так, словно бродили по этим горам и холмам всю свою жизнь.
Я крепче сжал нож, оценивая хреновую ситуацию, в которой мы оказались.
В меньшинстве и полностью побежденные.
Не идеально.
Пот стекал у меня по спине, пока эти четверо ублюдков кружили вокруг нас, их мертвые глаза не сулили ничего хорошего. Они были одеты в поношенные афганские халаты и племенные накидки, выглядевшие чертовски грубыми. Их руки были как наждачная бумага, истертые Бог знает чем, возможно, хуже того, что я видел. У каждого в руках был длинный нож или лопатка, и они выглядели готовыми разделать нас ради забавы.