Начала показываться головка ребенка, скользкая от всякого дерьма. Это дерьмо было первобытным, чертовски грубым. Но потом, как в какой-то дурацкой шутке, ребенок застрял, застрял в родовых путях. Я видел это ясно как день, маленький засранец отказывался выходить.
Я не винил парня. На моем месте я бы тоже не хотел родиться в этом дерьмовом месте, особенно в разгар чертовой войны, в заброшенном здании, где вместо детского сада — полуголодные беженцы, жмущиеся по углам, как крысы. Кто бы этого хотел? Кто бы добровольно выбрался в такую жизнь?
— Нам нужно изменить положение ребенка, — сказала Рыжая, справившись с ситуацией как настоящий чемпион.
Она перешла к активным действиям, запустив руку внутрь женщины, ее руки были покрыты кровью и телесными жидкостями. Она вошла внутрь, схватив этот скользкий маленький член, крутя и дергая с силой, от которой у меня скрутило живот.
— Мне нужны твои руки, — попросила она напряженным от беспокойства голосом. — Помоги мне надавить на живот матери.
Я наклонился ближе, мой взгляд зациклился на ужасном зрелище. Кровь смешалась с околоплодными водами, создавая гребаное месиво, которое, казалось, не поддавалось описанию. Я видел напряжение на лице женщины, капли пота катились по ее лбу, пока она боролась с болью.
Я протянул руку вниз, нащупав теплое, скользкое месиво из крови и тканей. С силой схватившись, я надавил, пытаясь вытащить головку ребенка из этого узкого места.
Рыжая сделала то же самое, и нам обоим удалось изменить положение ребенка, переместив его в более удобное положение. Затем ее голос прорезал воздух, как бензопила, приказывая женщине тужиться. И она сделала рывок, ее лицо исказилось в агонии, а тело напрягалось с каждым усилием.
Еще один рывок, и, возможно, я наконец-то смогу нормально выдохнуть.
Я вздохнул с облегчением, думая, что мы вне подозрений. Но затем, словно в жестокой гребаной шутке, пуповина туго обвилась вокруг шеи ребенка, его маленькое личико стало фиолетовым от давления. Паника захлестнула меня, когда я понял, что у нас нет никаких медицинских инструментов, чтобы перерезать эту пуповину.
— Черт, у нас нет ни ножниц, ни зажимов, — сказала она, поворачиваясь ко мне.
Пока мы с Рыжей ломали голову в поисках решения, крики матери достигли нового уровня истерии. Сейчас она была на грани родов, и ее боль достигла апогея. У нас нет ничего, чтобы перерезать пуповину, а время поджимало.
Ее голос выдавал беспокойство, пока она лихорадочно искала решение..
— Думай, думай, думай...
А затем ее взгляд остановился на мне, и в ее глазах появился проблеск надежды. — Бродяга, твой перочинный нож! — потребовала она.
Я полез в карман, достал маленькое лезвие и бросил его ей. Она выхватила перочинный нож из моей руки, ее пальцы дрожали, когда она поднесла его к нежной шейке ребенка.
Осторожно, как будто это был ее последний гребаный выход, она перерезала пуповину, освобождая ребенка от того, что могло стать смертным приговором. А затем, с приливом крови и жидкостей, ребенок выскользнул, его крошечное тельце было покрыто кровавым, скользким месивом.
Маленькое существо ахнуло, его личико из болезненно-синего стало чем-то похожим на человеческое.
Но кровотечение у его матери не останавливалось. Это было плохо — черт возьми, действительно плохо. Кровь продолжала течь из ее разорванной пизды, как гребаная река. Господи Иисусе, мы были близки к тому, чтобы потерять ее.
Я схватил все, что смог найти — полотенца, оторванные куски ткани, пыльные, но на вид достаточно чистые, на данный момент все, что угодно, — и прижал их к кровоточащему влагалищу женщины, пытаясь остановить кровотечение.
Но кровь продолжала литься.
— Она истекает кровью, как гребаный водопад, — проворчал я, наблюдая, как ее кровь продолжает течь свободно и без каких-либо признаков замедления.
Лицо Рыжей побледнело, она перевела взгляд на женщину. Не теряя ни секунды, она передала новорожденного мальчика одному из ближайших беженцев, убедившись, что маленький засранец в безопасности.
Я предположил, что это был отец, хотя на данный момент, черт его знает.
— Позаботься о нем, — сказала она, протягивая окровавленную вещицу, как будто она была сделана из стекла.
Парень, едва сдерживаясь, кивнул и прижал ребенка к груди. Его взгляд метался между окровавленным полом и женщиной, которую он обрюхатил, бледной и потной, как будто смерть стучалась в дверь.