Я прислоняюсь затылком к холодной стене ванной, холод просачивается в мой череп. У меня кружилась голова, мысли путались в голове.
— Вот почему ты попросила меня поговорить с капитаном, — процедил я сквозь стиснутые зубы.
Она слегка кивнула, едва заметно, чтобы подтвердить это.
— Да, нужен был кто-то более высокого положения, чтобы поручиться за меня.
Мне следовало выбить дерьмо из этого жалкого подобия мужчины, когда у меня был шанс.
— Этот кусок дерьма, — рявкнул я, мои глаза сузились, а руки сжались в кулаки так сильно, что я почувствовал, как кровь пульсирует в костяшках пальцев. — Если я увижу его снова — для него игра окончена.
Я хотел разорвать его на части, заставить заплатить за каждый синяк, который он оставил на ее гребаной коже.
Рыжая оставалась спокойной и рассудительной, как будто она уже прокрутила этот сценарий в голове.
— Все в порядке, — прохрипела она срывающимся от слез голосом. — Мне не нужно, чтобы ты сражался за меня в моих битвах.
Она была права, но это не охладило мою ярость — это только усугубило ее. Ярость внутри была гребаным вулканом, она вскипала, душила меня. Мне хотелось закричать, ударить что-нибудь, ударить его.
— Это не нормально. Я сам убью этот кусок дерьма, если он еще раз хотя бы вздохнет рядом с тобой, — крикнул я, мое горло сжалось от ненависти.
Я был чертовски взбешен.
В ярости от того, что он причинил ей боль.
В ярости от того, что он когда-либо прикасался к ней.
В ярости от того, что он довел ее до слез.
Она просто вздохнула, совершенно опустошенная. Ее глаза были опухшими и красными, в них все еще был тот совершенно разбитый вид, который я не мог вынести.
— Теперь ты в безопасности, — пробормотал я, мой голос был мягче, но не менее полон убежденности. — Я никому не позволю причинить тебе боль.
Я терял самообладание, закручивался по спирали, но вот она появилась — чертовски великолепная, промокшая и уязвимая. Ее мокрое тело, прижатое ко мне, ее лицо, обрамленное влажными волосами, сводили меня с ума.
Она была прямо там, плечом к плечу со мной на холодных скользких плитках, дрожа, но держась. Каждый взлет и падение ее дыхания заставляли мое собственное сердце биться так, словно оно пыталось вырваться из груди.
Ее глаза встретились с моими, воспаленные и налитые кровью, как будто она искала во мне что-то, за что могла бы ухватиться. Казалось, воздух между нами может воспламениться в любую секунду. Я не мог оторвать глаз от ее лица, мокрых волос, прилипших к щекам, губ, распухших от того, что она их прикусила. Она боролась с этим так же сильно, как и я, но чувствовать, как ее тело прижимается к моему, как ее тепло просачивается сквозь тонкую, промокшую ткань, — это была чистая, мучительная пытка.
Каждое движение ее бедер, каждое прикосновение ее бедра к моему, посылали ударную волну прямо сквозь меня, огонь распространялся под моей кожей, готовый взорваться.
Затем ее рука скользнула к моему предплечью, ее пальцы впились в него, как будто она точно знала, насколько я был близок к срыву. Ее губы были так близко, дыхание поверхностное, бросающее мне вызов, заставляющее меня увидеть, как долго я буду продолжать бороться. Это напряжение убивало меня, искра между нами вот-вот погаснет, и все, о чем я мог думать, это о том, как сильно я хотел ее, как долго я вел эту безнадежную битву.
Я просто больше не мог сопротивляться.
Я наклонился и приподнял ее подбородок, захватывая ее дрожащие губы своими. Мой язык проник сквозь ее губы, требуя, забирая все, что она могла дать. Она была нужна мне прямо сейчас, как воздух.
Я обхватил ладонями ее лицо, мои пальцы запутались в ее влажных волосах, притягивая ее ближе, чтобы углубить поцелуй. Ее ногти впились мне в спину, оставляя восхитительные царапины, которые только заставили меня хотеть ее еще больше.
То, как она отреагировала, ее тело, тающее рядом с моим, сказало мне, что она хотела этого так же сильно, как и я.
— Ты такая чертовски вкусная... — Я застонал между поцелуями, мои губы скользнули по ее губам.
Я хотел от нее большего, я хотел попробовать ее всю.
Мои губы скользнули вниз по линии ее подбородка, оставляя дорожку влажных поцелуев на ее коже. Я прикусил ее шею, наслаждаясь тем, как она ахнула и выгнулась от моего прикосновения.
В этом поцелуе не было утонченности. Он был грубым, первобытным, потребность поглощать и быть поглощенным. Это было все, что мы слишком долго сдерживали. Я прикусил ее нижнюю губу, рычание вырвалось из моего горла, когда я заявил права на ее рот как на свой. Потому что, черт возьми, в тот момент так и было.