Я посмотрел отцу прямо в глаза, с моей разбитой губы капала кровь, на лице образовались синяки, и я ухмыльнулся.
— Это все, на что ты способен, старина? — Прохрипел я, все еще пытаясь отдышаться.
Черт, я не мог дышать.
— Ты, маленький засранец, — прорычал он. — Ты понятия не имеешь, с чем связался.
Мое зрение затуманилось, когда руки отца сомкнулись на моем горле, выдавливая воздух из моих легких. Его пальцы впились в мою плоть, оставляя красные следы на коже. Я попытался хватануть ртом воздух, как умирающая рыба, но все, что у меня получилось, — это слабый, сдавленный звук.
— Прекрати сопротивляться, ты, чертова киска! — заорал он, еще сильнее сжимая хватку.
У меня кружилась голова, и я чувствовал, что мир начинает исчезать. Но мне было насрать. Я всегда знал, что был занозой в его боку, но до сих пор не осознавал, насколько сильно раздражаю его.
Я не мог не ухмыльнуться, как идиот, зная, что проник ему под кожу и нажал на кнопки.
Каким-то образом я высвободил одну руку и потянулся к его лицу, царапая когтями, как бешеная собака, но ублюдок был чертовски силен. Мои ногти едва оцарапали его, прежде чем он снова опустил мою руку, прижимая меня к земле, как слабый кусок дерьма, которым он всегда меня называл.
Его хватка усилилась. Я почувствовал, как у меня перехватило горло, как будто трахея сдавилась под давлением. Мои легкие кричали, отчаянно нуждаясь в воздухе, но это, блядь, не имело значения. Все мое тело начало обмякать, руки отяжелели, как мертвый груз. Я ничего не слышал, кроме слабого звона в ушах.
Я покончил с этим дерьмом. Он мог по-своему «по-мужски» обращаться со мной, но я не собирался облегчать ему задачу.
Я наслаждался ощущением, что вывожу его из себя и заставляю сойти с ума. Это был единственный способ отомстить ему за все те разы, когда он причинял мне боль.
И это стоило каждой гребаной секунды.
К черту моего старика и его извращенные представления о мужественности.
Это было не в первый раз, и я знал, что не в последний. Но каждый раз, когда он пытался сбить меня с ног, я клялся, что однажды навсегда выберусь из этой чертовой дыры. Я бы показал ему, что такое настоящий мужчина, даже если бы это было последнее, что я сделал.
Затем весь мой мир сузился до жгучей боли в горле, пока, наконец, не 
погрузился во тьму.
— Бродяга...
Я услышал слабый голос, едва слышный шепот, дразнящий меня из глубин бездны.
Воспоминание, чувство, гребаный кошмар.
Я напряг слух, пытаясь расслышать сквозь звук собственного прерывистого дыхания, но все, что я мог почувствовать, это удушающую хватку руки моего отца на моей шее, повергающую меня в слепую панику.
— Бродяга, я не могу дышать...
А потом эта гребаная боль. Она началась в моей груди, острая, колющая агония, которая распространилась по моим конечностям. Я чувствовал, что меня разрывают на части изнутри, как будто из меня вырывают кишки и скармливают мне по кускам.
Мне хотелось закричать, позвать на помощь, но я не мог. Я не мог дышать, не мог двигаться, не мог делать ничего, кроме как чувствовать боль.
Я резко открыл глаза, туман рассеялся, оставив меня дезориентированным и покрытым холодным потом. Комната была погружена в темноту, и мое сердце бешено колотилось в груди, пока я пытался разобраться в окружающем мире.
Черт, на чем я остановился?
Я потер глаза, пытаясь сосредоточиться. Моя голова раскалывалась с удвоенной силой, как будто по ней били ломом, пульсируя с каждым ударом моего сердца. Я застонал, пытаясь собрать воедино то, что, черт возьми, только что произошло.
И тут я увидел ее.
Рыжая выглядела так, словно увидела гребаного Мрачного Жнеца, ее тело напряглось от страха. У меня перехватило дыхание, когда я увидел красные отметины на ее шее. Они были темными и воспаленными, выделяясь на ее бледной коже, как неоновая вывеска.
Я душил ее во сне.
Я с трудом поднялся на ноги, мои ноги подкашивались подо мной, и, спотыкаясь, направился к ней.
— Рыжая, блядь, — прохрипел я, мой разум все еще был затуманен кошмаром. — Я... мне чертовски жаль. Я не хотел...
Но слова казались пустыми, неубедительными, потому что действия говорили громче извинений.
И мои действия кричали о чудовищности.