— Плантация Рилье, недалеко от Нового Орлеана.
— Имя этого человека вы назвали, когда сказали, чьи эти серые. Значит, господин Рилье сильно доверяет вам, раз послал сопровождать своих лошадей от Франции до Нового Орлеана.
— Да. Господин Рилье — мой отец.
— Ваш отец? Но я думала… — Ленобия оборвалась, чувствуя, как к щекам приливает жар.
— Вы думали, что раз моя кожа коричневая, мой отец не может быть белым?
Ленобия подумала, что он казался скорее позабавленным, чем обиженным, так что она решила рискнуть и сказать то, что думала:
— Нет, я знаю, что один из ваших родителей белый. Командор назвал вас мулатом, и ваша кожа не такая коричневая. Она светлее. Больше похожа на крем, смешенный с маленьким кусочком шоколада.
Про себя Ленобия подумала, что его кожа более красива, чем могла бы быть белая, и ее щеки снова загорелись.
— Квартерон, дорогая, — улыбнулся глазами Мартин.
(примеч. переводчика: квартерон — человек с четвертью негритянской крови.)
— Квартерон?
— Да, это я. Моя мама была первым приобретением Рилье. Она была мулаткой.
— Приобретением? Я не понимаю.
— Богатые белые мужчины вступают с цветными женщинами в леворукий брак.
— Леворукий брак?
— Не признаваемый законом, но реальный в Новом Орлеане. Так было и с моемой мамой, только она умерла после моего рождения. Рилье держал меня рядом и отдал своим рабам на воспитание.
— Ты раб?
— Нет. Я креол. Свободный цветной человек. И я работаю на Рилье.
Когда Ленобия посмотрела на него, пытаясь взять в толк все, что только что узнала, он улыбнулся:
— Касательно вас, вы останетесь здесь, помогать мне ухаживать за серыми, или побежите назад, в свою каюту, как надлежит леди?
Ленобия задрала подбородок:
— Так как я здесь, я остаюсь. И я помогу вам.
Следующий час пролетел быстро. Мерины требовали серьезного ухода, поэтому Ленобия была очень занята, работая с Мартином и ни о чем кроме лошадей не разговаривая, обсуждая плюсы и минусы стыковок хвоста, хотя ее мысли все это время вертелись вокруг «приобретения» и леворуких браков.
И когда эти мысли уже стали оставлять Ленобию, она набралась мужества задать вопрос, давно кружившейся в ее голове:
— Приобретение…Есть у женщин возможность выбора, с кем они хотят быть, или это решают за них?
— Как много разных людей, дорогая, так много рзных соглашений, но исходя из того, что я видел, могу сказать, что скорее это выбор по любви или нет.
— Хорошо, — сказала Ленобия. — Я рада за них.
— У вас не было выбора, не так ли, дорогая? — спросил Мартин, пристально глядя на нее.
— Я сделала то, что сказала мне моя мать, — правдиво ответила она, а затем покинула грузовой отсек, унося с собой аромат лошадей и память об оливковых глазах, сопровождающих ее весь этот долгий день.
***
То, что началось, случайностью, что переросла в привычку и то, что она объясняла это — лошадьми, стало ее радостью, тем, что было ей необходимо, чтобы пройти через это бесконечное путешествие. Ленобия не могла дождаться, когда увидит Мартина, услышит, что он скажет, поговорит с ним о своих мечтах и даже страхах. Она не хотела доверять ему, любить его, заботится о нем во всем, но она так и делала. Как иначе? Мартин был смешным, умным и красивым — очень красивым.
— Вы выглядите отощавшей, — сказал он ей на пятый день.
— Что говорить? Я всегда была маленькой. — Ленобия сделала паузу, пока расчесывала запутанную гриву одного из меринов, и взглянула под его дугообразной шеей на Мартина.
— Я не худая, — твердо сказала она.
— Отощавшая, дорогая. Вот какая ты. — Он нырнул под шею мерина и вдруг оказался там, рядом с ней, близкий, теплый и крепкий. Он аккуратно взял ее запястье и легко обхватил его большим и указательным пальцами. — Видишь? Ты — одни кости.
Его прикосновение шокировало ее. Он был высоким и мускулистым, но нежным. Его движения были медленными, устойчивыми, почти гипнотическими. Это было, как если бы каждое его движение было заранее просчитанным, чтобы не пугать ее. Неожиданно он напомнил ей мерина. Его большой палец погладил ее запястье в точке пульса.
— Я должна претворяться, что не хочу есть, — услышала она себя с стороны.
— Почему, дорогая?
— Лучше, если я буду в стороне ото всех, а моя болезнь дает на это повод.
— Всех? Почему ты не хочешь быть подальше от меня? — смело спросил он.