Хотя ее сердце готово было выпрыгнуть из груди, она вытянула запястье из хватки и одарила его строгим взглядом:
— Я прихожу сюда к лошадям, а не к тебе.
— Ах, к лошадям. Конечно. — Он гладил шею мерина, но не улыбался, как она могла ожидать, и не шутил в ответ. Вместо этого он просто смотрел на нее, словно мог видеть ее сердце за жестким фасадом. Он больше ничего не сказал и вместо этого вручил ей одну из толстых щеток из соседнего ведра. — Ему больше всего нравится эта.
— Спасибо, — сказала она, начиная работать щеткой на широкой спине мерина.
Короткое неуютное безмолвие, а затем голос Мартина донесся из-за мерина, за которым он ухаживал:
— Итак, дорогая, какую историю тебе рассказать сегодня? О том, как все, что вы растите в черной грязи Новой Франции, становится больше, как эта маленькая лошадь или о жемчугах и женщинах-приобретениях, о том, как они прогуливаются по площади?
— Расскажи мне о женщинах-приобретениях, — попросила Ленобия, а затем жадно слушала, пока Мартин рисовал в ее воображении великолепных женщин, которые были достаточно свободными, чтобы выбирать, кого любить, и в тоже время недостаточно для того, чтобы сделать их союз законным.
На следующее утро, когда она бросилась в грузовой отсек, то нашла его уже ухаживающим за лошадьми. На чистой ткани, у бочки с овсом лежали ломоть сыра и кусок горячей свинины между двумя толстыми ломтями свежего хлеба.
Не глядя на нее, Мартин сказал:
— Ешь, дорогая. Тебе не нужно притворяться рядом со мной.
Возможно, этим утром все и изменилось для Ленобии, и она стала думать скорее о встрече с Мартином, чем о посещении лошадей на рассвете. Или, точнее, именно тогда она начала признавать в себе перемены.
И вот однажды для нее изменилось все, и Ленобия стала искать у Мартина признаки того, что она для него больше, чем просто друг, больше, чем дорогая, девушка, которой он приносил пищу и которой рассказывал о Новой Франции. Но она находила в его взгляде только доброту. А в голосе слышала только терпение и юмор. Раз или два она думала, что поймала проблеск большего, особенно, когда они вместе смеялись, и его зелено-оливковые глаза сверкали золотисто-коричневыми крапинами, но он всегда отворачивался, если она смотрела ему в глаза слишком долго, и у него всегда был готов веселый рассказ, если молчание между ними сгущалось.
Ее небольшой мирок покоя и счастья, что она нашла, разрушился и взорвался, наконец, Ленобия нашла в себе мужество задать вопрос, не дающей ей спать по ночам.
Это случилось, когда она отряхивала юбку, ласково шепча ближайшему мерину. Глубоко вздохнув, она сказала:
— Мартин, я должна кое-что спросить.
— Что такое, дорогая? — рассеяно отозвался он, собирая щетки и льняные тряпки, которыми они протирали меринов.
— Ты рассказываешь мне о женщинах, как твоя мама, — цветных женщинах, ставших приобретенными и живущих, как жены белых. Но что насчет цветных мужчин и белых женщин? Что насчет мужчин-приобретений?
Его пристальный взгляд от конюшни нашел ее, и она, увидев, что он удивлен и позабавлен, поняла, что он собирается дразнить и смеяться над ней. Тогда он действительно смотрел ей в глаза, и его ответ был не дразнящим, а мрачным. Он медленно покачал головой из стороны в сторону. Его голос звучал устало, а широкие плечи резко опустились.
— Нет, дорогая. Нет никаких мужчин-приобретений. Единственный способ для цветного человека быть с белой женщиной, это оставить Новую Францию и быть признанным белым.
— Признанным белым? — Ленобия чувствовала смелость в своем дыхании. — Ты имеешь ввиду…будто ты белый?
— Да, но не я, дорогая, — Мартин протянул ей руку. Она была длинной, мускулистой и в свете, проникающем с палубы, выглядела больше бронзовой, чем коричневой. — Эта кожа слишком коричневая, чтобы быть признанной, и я не думаю, что я нечто большее или меньшее, чем есть. Нет, дорогая. Я счастлив в своей собственной шкуре.
Они все еще пристально смотрели друг на друга, и Ленобия взглядом пыталась показать все, чего начинала желать и хотеть.
— Я вижу бурю в твоих серых глазах. Ты хочешь, чтобы она была. Ты сильна. Но не достаточно, чтобы сдвинуть мир с пути разума на путь веры.
Ленобия не ответила, пока не вышла из стойла меринов. Она подошла к Мартину, одернула юбку и посмотрела ему в глаза:
— Даже в Новом Свете? — ее голос опустился до шепота.
— Дорогая, мы не говорим об этом, но я знаю, что ты одна из дочерей с приданным. Ты обещана великому человеку. Правда, дорогая?
— Правда. Его зовут Тентон де Селине, — ответила она. — Он всего лишь имя, без лица, без тела, без сердца.