Они говорят приглушенными голосами, разглядывая рентгеновские снимки, закрепленные на ярко освещенном экране. Но до нее, лежащей на невероятно жесткой и узкой кушетке, доносятся отдельные слова — экстренный, перфорирован, перитонит.
Она лежит неподвижно, боясь даже дышать. Она успела убедиться, что малейшее движение причинит ей пытку невыносимой болью, которая сокрушительным потоком жгучей кислоты, снося все на своем пути, продирает себе путь через внутренности.
Ее помутившееся сознание улавливает и другие слова, которые произносит доктор, пальпируя локальные уплотнения в брюшной полости. Страшные, уродливые слова. Острое воспаление. Кровоизлияние. Этими словами он пытается объяснить, что с ней происходит. Только она не в состоянии слушать. Ее восприятие затмевает неистовая боль от его прикосновений, грубое, словно пробуравливающее воспаленную кожу трение его прохладных пальцев.
«Вам повезло, вас вовремя осмотрели, — говорит он. — Давно у вас боли? Почему вы не обратились к доктору?»
Она пытается ответить, с трудом складывая слоги в слова. Но то, что выходит, даже отдаленно не напоминает ее голос. Никогда прежде она не слышала подобных звуков. Ошпаривающая боль, стремясь отделиться от ее тела, вырывается на волю из пересохших губ.
Они задают вопросы отцу Майклу, он дает необходимые разъяснения. Ей не слышно, что именно он говорит. Ее сознание отключается, проваливаясь в пучину агонии, где все крутится, сжимается, давит, лишает дыхания, заставляет кровь гулко клокотать в ушах.
Сквозь внутренний шум пробиваются те самые слова, тот самый голос, пронзительный от страха и ужаса, предупреждающий, отчаянно пытающийся спасти ее.
Бунуку!
Сестре Марк хотелось поскорее лечь в постель. Часы в комнате для больных пробили полночь.
Ей пришлось поставить в палате дополнительный обогреватель, чтобы согреть сестру Гидеон. Тепло навевало сон. Она зевнула, потянулась и, прищурив глаза, посмотрела на лампу. Если сон пациентки будет и дальше таким беспокойным, придется сделать инъекцию морфина.
Больная мечется и стонет. То ли во сне, то ли наяву она видит себя в ослепительно белой незнакомой комнате. Ее взгляд падает на длинный стол, затянутый зеленой тканью. На столе лежит человек, одетый в белое, волосы прибраны, лицо прикрыто, удушающие, пугающие запахи антисептика, пары эфира, витающие в воздухе. На мерцающем мониторе тихо пульсирует кривая в такт биению сердца таинственного пациента.
Вокруг стола, склонив головы, стоят люди. На них надеты медицинские халаты и маски, на руках светлые латексные перчатки. Они колдуют над человеком, лежащим навзничь, пригвожденным к столу пронзительно ярким светом огромной операционной лампы. Где-то рядом играет музыка. Ноктюрн Шопена. Наблюдатели вполголоса переговариваются друг с другом.
Один из них отдает распоряжения. Другие их выполняют. Похоже на обряд. Ритуал. Она начинает понимать. Он — священник, тело, распростертое перед ним, — жертва. Плоть и кровь.
Нож (или скальпель?) лежит на своем месте на стерильном столике. Узкий, острый, опасный. Не глядя, заранее зная, где найти его, он машинально протягивает затянутую в перчатку руку и берет инструмент.
Дальше — сплошная краснота.
Сестра Марк повернулась к окну. Она всегда оставляла занавески приоткрытыми, готовая с радостью встретить неповторимый предрассветный миг, когда новая заря брызнет тонкими нитями света в сонное небо над невысокими кембрийскими горами, которые она так любила, и ночь отступит перед величием нового дня. Подле нее сестра Гидеон тяжело, со всхлипом вздохнула. Ее тело резко дернулось и вытянулось.
Сестра Марк положила руку ей на лоб.
— Ну-ну, — прошептала она, — будет.
Она ощутила, как под ее прикосновением расслабилось тело больной. Напряжение постепенно покидало его, очевидно, оттого что боль отпустила. Очень скоро она заснула.
Маленькая больничная палата полностью просматривалась через стеклянную панель в двери. Он заглянул внутрь, мысленно сравнив эту комнату с камерой, где Кейт коротала время под неусыпным круглосуточным присмотром.
Она лежала на боку, отвернувшись. Он видел лишь ее сбившиеся, темные на фоне белого постельного белья волосы. Она лежала ничком, укрытая толстой больничной простыней и одеялом из полиэфирного волокна.
Он смотрел на изящный изгиб талии, округлость ее бедер. В это мгновение в его воображении промелькнули и слились воедино неясные черты трех женщин. Святая великомученица, высеченная из камня. Молодая монахиня, обрученная с Богом. Девочка-подросток, зверски зарезавшая маленького ребенка и заплатившая за это утратой собственной юности.