— Кейт, — тихо позвал он.
Странно смутившись, она выронила стакан и схватилась руками за лицо. Сдвинула локти, пытаясь прикрыть обнаженную грудь. Он понял, что он невидим ею: после яркого света глазу всегда трудно сориентироваться в темноте.
— Это я, — прибавил он.
В ее возгласе послышалось одновременно и облегчение, и вспыхнувший гнев.
— Какого черта?! — В ярости она стремительно пересекла ванную и схватила полотенце.
Он ладонью прикрыл глаза — наивный жест маленького мальчика.
— Господи, Кейт, я не хотел… Я пришел сообщить тебе о ребенке. Он родился.
С минуту она молчала, затем подобревшим, просветленным голосом сказала:
— О ребенке? Подождите секунду.
Он слышал, как она одевалась.
— Ну, теперь все в порядке. Я привела себя в приличный вид, можете рассказывать.
Все части женского тела делятся на приличные, менее приличные и неприличные.
Кейт завернулась в широкое банное полотенце, подоткнув его верхний уголок на груди. Ее лицо выражало искреннюю радость, она улыбалась.
Майкл вкратце передал ей разговор с Виктором по телефону.
— Сколько он весит? — Этот вопрос явно поверг Майкла в растерянность.
— Понятия не имею. Через… — он взглянул на часы, — пять часов Виктор будет дома. Ты сама его об этом спросишь.
С ее волос стекали тонкие струйки воды. Две или три капли упали на шею и скатились в нежную ямочку ключицы. Влага поблескивала на ее матовой коже. Она перехватила его взгляд и слабым голосом попросила:
— Не нужно, я сама.
Придерживая рукой полотенце, она опустилась на колени так, словно пыталась как можно скорее отстраниться от него, и стала собирать осколки стакана. Ощущая себя под прицелом его взгляда, Кейт чувствовала себя неловко. Вдруг она вскрикнула и отдернула руку.
Он опустился на колено и взял ее неохотно протянутую руку. Впервые он касался ее. Он увидел, как в ее глазах вспыхнуло и затрепетало удивление, впрочем, она сразу овладела собой.
Крошечная стекляшка торчала из подушечки большого пальца. Он извлек ее, с силой сдавил палец, выдавив каплю крови, и убедился, что в ране ничего не осталось.
— Нужно промыть, — сказала она.
Вместо ответа он поднес палец к губам и осторожно слизал кровь. Все это время он не сводил глаз с ее лица, ему хотелось узнать, что она чувствует, но она отвела взгляд в сторону. Она не знала, как вести себя, ни с кем прежде она не переживала такой интимной ситуации. Она вздрогнула.
— Ты не замерзла? — спросил он.
Она покачала головой.
Он осмотрел ее палец.
— Может быть, принести пластырь?
— О господи! — Она помимо воли засмеялась. — Вы, иезуиты, задаете чертову уйму вопросов.
— Разве? — Он хотел улыбнуться в ответ на шутку, но не смог.
Она находилась так близко от него, что капли с ее мокрых волос, падая, превращались в темные пятна на его пижаме. Он обеими руками сжал ее предплечья. Ее кожа была невероятной, мягкой и ровной, прохладной и нежной, как взбитые сливки.
Он двигался осторожно, все еще опасаясь встретить возмущение с ее стороны, не веря своему счастью: его не оттолкнули и не прогнали. Этого не произошло. В глянцевитой радужной оболочке ее золотистых глаз он видел собственное крошечное отражение. Словно она целиком вобрала его в себя.
Чувство, которое он питал к этой женщине, в глазах Церкви было греховным. Подобное чувство священнику полагается подавлять в зародыше. Подавлять и преодолевать. Он был не в силах это сделать. Да, правду сказать, он и не хотел. То, что происходило сейчас между ними, имело ту неизбежность, с которой нота, складываясь с нотой, образует созвучие.
Они оба были одиноки. Ни любимых, ни детей, ни иных связующих уз, которые можно было бы затронуть или разрушить. Он отодвинул ее левую руку, взял у нее тряпку с осколками и бросил на край ванны. Он и в мыслях не держал причинить ей страдания, он готов был подарить ей всю свою любовь.
Если кому-то и суждено мучиться за грехи плоти, то пусть это будет он.
Они стояли на коленях и смотрели друг на друга. Он протянул руки и обхватил ладонями ее лицо. Она чувствовала, как подрагивают его пальцы. Внутренним женским чутьем она поняла то, что он никак не мог выразить словами.
Он не пытался поцеловать ее. Страстный пыл его желания затаился в лихорадочном напряжении, с каким он изучал ее кожу, дуги бровей, линию подбородка, ее глаза. Он любовался ею, как драгоценностью, ей казалось, что он пытается сохранить в памяти ее образ, для того чтобы скрашивать им будущее одиночество.