— Как? Почему?
Она посмотрела на него так, словно он был не в своем уме.
— Потому что он — епископ. Он поступил так, как считал нужным. Мы не имели обыкновения задавать вопросы.
— Эта сестра — как ее зовут?
Монахиня помотала головой.
— Она была старше Сары, то есть сестры Гидеон, или младше?
За толстыми линзами очков отразилось странное движение эмоций, смысл которого, впрочем, остался для Майкла непонятным.
— Не помню, — твердо сказала она.
— Вы сказали, вам оставалось лишь молиться за спасение ее души и было запрещено говорить о ее прошлом. Вы сказали, ее ждет суровая кара. Скажите, ради бога, за что? Ведь ее сестра была еще ребенком.
— Я не могу ответить на ваш вопрос. Я обещала епископу и не нарушу своей клятвы.
— Даже ценой жизни сестры Гидеон?
Она снова углубилась в свои мысли, позабыв и о кофе, и о печеньях, тихонько раскачиваясь взад и вперед. Лицо ее сделалось мертвенно-бледным, от носа до губ пролегли скорбные морщины. Майкл ждал, его ум напряженно работал. Что стоит за всем этим?
Когда же наконец она заговорила, ее голос звучал иначе, брюзгливо и немощно, — голос старухи, требующей, чтобы ее оставили в покое.
— Вы меня не понимаете, отец Майкл. Я дала слово сохранить тайну как раз для того, чтобы спасти эту самую жизнь.
Очень долго никто из них не решался заговорить первым. Майкл сидел, обхватив голову руками, и напряженно тер виски.
— Матушка Джозеф, — произнес он наконец, глядя в пол. — Я сожалею, что побеспокоил вас. Я уважаю ваши убеждения. Вы искренне считаете, что молчание — наилучшее средство защитить сестру Гидеон. Только поймите — вы очень заблуждаетесь. Больше мне нечего добавить. — Не взглянув на нее, он взял папку и стал подниматься из-за стола. — Мне остается надеяться, что вы сможете спокойно жить дальше, неся груз последствий на вашей совести. Вот, пожалуй, и все.
Неожиданно тростью она загородила ему дорогу.
— Неужели вам ничего не известно о суде?
— Боже правый, о каком суде?
Она заговорила медленно, словно выдавливая из себя слова:
— Вы правы, отец Майкл. Я — старая упрямая ослица. Не в моем возрасте иметь такую тяжесть на совести. В то место, куда я собираюсь, багаж мне ни к чему.
Теперь Майкл не просил, он требовал:
— Суд? Что все это значит?
— Суд был, так оно и есть. К сожалению, я не могу сообщить никаких деталей. Если я их когда-то и помнила, то давно вычеркнула из своей памяти. Это было ужасно, это все, что я могу сказать.
— Что же произошло?!
— Маленькая Сара тут ни при чем. Во всем виновата ее сестра. Несмотря на то что она была маленькой девочкой, то, что она натворила, было настолько чудовищно, что общественность потребовала провести показательный процесс. Это редко практикуется. Но что было, то было. Ее на многие годы упрятали в тюрьму.
Он перешел в другой конец комнаты, к камину. На гигантской каминной решетке были кучей навалены чурбаки. Ему ужасно хотелось курить, но комнаты были оборудованы пожарными дымоуловителями.
— Вы должны помнить, какое преступление она совершила, матушка. Мне необходимо это знать. Может быть, оно имеет какую-то связь с болезнью сестры Гидеон. Подумайте, пожалуйста. Постарайтесь вспомнить. Должно быть, об этом писали газеты или передавали по телевидению.
Матушка Джозеф ответила укоризненно:
— Вы забываете одну деталь, святой отец. Мы — члены религиозного ордена. Епископ предупреждал меня, что газеты пестрят заголовками, но мы их не видели. Оберегая покой девочек, мы не выписывали даже «Таймс». Школа являлась закрытым учебным заведением, поэтому не представляло никакого труда проконтролировать чтение. В монастыре был один-единственный телевизор, и девочкам, конечно, разрешалось изредка посмотреть ту или иную передачу по усмотрению наставницы. — Ее лицо смягчилось. — В качестве поощрения за примерное поведение разрешалось посмотреть «На старт. Внимание. Марш», эту программу показывали в субботу в полдень. Ничего больше. Из монастыря убрали все радиоприемники до тех пор, пока епископ не объявил, что все закончилось.
Если бы ситуация не была такой серьезной, Майкл бы расхохотался.
— В это трудно поверить. Абсурд какой-то. А что родители?
— Вы должны учесть, святой отец, то были другие времена, другие нравы. Мы не были настолько свободными, как сейчас. Мы с вами говорим о событиях пятнадцатилетней давности. Это была монастырская школа с жесткой дисциплиной. Мы стремились уберечь детей от всего, что считали неподобающим. Для этого родители и отдавали дочерей в нашу школу.