— Видите ли, при сложившихся обстоятельствах департамент не стал возражать против простого заявления, подтверждающего, что девочка известна под фамилией Грейлинг. На законном основании. Заявление должно быть подписано уважаемым человеком, имеющим хорошую репутацию, — адвокатом или доктором. Или священником. — Концом трости она коснулась его колена. — Подпись священника, согласитесь, внушает абсолютное доверие.
Он на минуту задумался.
— А что ее отец? Как он реагировал на все это?
Она вздохнула.
— Я уже упоминала, что взаимоотношения родителей нельзя было назвать благополучными. К дочери он относился более чем прохладно. Он очень редко навещал ее, но мы были этому только рады, после этих встреч она подолгу ходила как в воду опущенная. — Ее голос стих. — Она замыкалась в себе, делалась тихой, ее детская безмятежность испарялась бесследно. Иногда она просила его уехать пораньше. Ее кошмары снова возвращались. Я не припомню, чтобы он забирал ее домой на каникулы. Объяснял это тем, что много ездит по командировкам. В любом случае мы всегда были готовы дать ей и крышу над головой, и нашу любовь. — Она сжала губы. — Я уверена, вряд ли кто-нибудь смог проявить большее безразличие, чем он, когда епископ обратился к нему с просьбой дать согласие на перемену фамилии. — Внезапно ей пришло на ум: — Конечно, сейчас я вспомнила. Он, должно быть, согласился — приехав однажды в монастырь, он назвался мистером Грейлингом.
Отец Майкл не знал, что и сказать.
— Не пойму, почему вас это удивляет, святой отец. — Она пожала плечами. — Когда мы вступали на религиозную стезю, нам всем давали другие имена. Это — форма деперсонализации, утрата собственного «я». Некоторые ордена до сих пор хранят верность этой традиции, но таких становится все меньше. Когда-то меня называли Энид Гауэр. — Она заговорила дрожащим тонким детским голоском: — Энид Гауэр, дом пятьдесят три по Левертон-роуд, Ливерпуль. Пожалуйста, я хочу домой. Мне здесь не нравится. — И добавила обычным голосом: — Так или иначе, сейчас она — сестра Гидеон.
Отец Майкл не испытывал удивления, он чувствовал растерянность. Он поднялся со стула.
— Матушка Джозеф, я думаю, мне пора идти. Вы были очень…
В дверь постучали, и в проеме показалась голова послушницы, которая приносила им кофе.
— Отец Майкл, боюсь, ваша беседа длится слишком долго. Матушка Джозеф, должно быть, устала. К ней нечасто захаживают посетители.
Старая монахиня отмахнулась от нее:
— Иди, дитя. Мы почти закончили. Я собираюсь сообщить отцу Майклу еще кое-что. По секрету. — Она заговорщически подмигнула.
Когда дверь за ней закрылась, матушка лукаво посмотрела на него.
— Я хочу сказать вам напоследок нечто очень важное о Саре и ее сестре. Единственное, что имеет значение.
С таинственным видом она подалась вперед и продекламировала нараспев:
— «Она швырнула в пропасть близнецов, но кто погибнет первым, кто последним, ей с высоты — увы — не рассмотреть!»
Глава 14
— Джеффа! Джеффа! Где ты? Отзовись! — прогремел голос из чьей-то камеры в четвертом секторе, многократно усиленный эхом, потрясшим гулкое здание.
Было почти пять часов вечера. Последние лучи солнца незаметно сползли с зеленой лужайки двора. Кейт сидела на скамейке, рядом с ней сушился купальник.
Джеффа откликнулась на призыв. У нее был хриплый, почти мужской голос.
— Что? Не слышу.
— Все вокруг слышат, одна ты не слышишь, — не без сарказма сказал мужской голос.
Кейт подняла голову и увидела мистера Джерроу. Он стоял рядом, держа в руках большую клетку с маленьким ярким красно-голубым попугайчиком. Он приветливо улыбнулся.
— Кейт Дин, не так ли? Чем занимаешься?
— Плавала в бассейне, — нехотя ответила она и кивком указала на мокрый купальник: ей не хотелось, чтобы девочки видели ее болтающей с офицерами, это всегда вызывало подозрения.
В сущности, он был ничего мужик. Гораздо лучше, если сравнивать с другими. Один из немногих, кто не боялся свободно передвигаться по тюрьме. Остальные не высовывали носа из своих кабинетов. Собственно говоря, чтобы контролировать жизнь заключенных, непосредственного присутствия начальства и не требовалось. Для этого существовали двести двадцать шесть рядовых офицеров, из которых половина были мужчинами. Плюс тридцать шесть старших офицеров и двенадцать главных, из них пятеро мужчин. Мужчинами были все десятеро заместителей начальника тюрьмы, заключенные видели их только в комнате аттестации при вынесении судебных решений и приговоров за совершенные проступки.