Она помнила, как держала ножик, крепко зажав его в руке, в то время как дома бушевали семейные скандалы. Она всегда воспринимала всерьез взаимные угрозы родителей и всегда знала, что настанет утро — и все закончится, дом опустеет. Но с ним она чувствовала себя спокойнее, она верила, что в случае необходимости сумеет защитить и себя, и сестру.
Ох уж эти ночи, наполненные криками, светом, звоном бьющейся посуды. Пронзительный визг матери, грохот и — о нет, только не это! — яростное нарастание взаимных упреков, стремительно переходящее в драку.
Она всему виной. Только она. Это из-за нее отец всегда раздражен, а мама так удручена. Ей следовало бы вести себя получше, причесываться хоть иногда, опрятней выглядеть. Брала бы пример с сестры — правильные линеечки, красные отметки. Молодец! Умница!
Входная дверь хлопает с такой силой, что подпрыгивает кровать и звенит посуда. Она просыпается, что-то шепчет; что, что такое, почему ты плачешь? Сама плачет, то ли во сне, то ли наяву. Что случилось? Я боюсь. Иди ко мне, моя девочка, прижмись ко мне, тебе станет тепло, ты спокойно уснешь. Моя сестренка. Моя любимая малышка.
На кровати у нее валялся старый излохмаченный журнал «Белла», зачитанный до дыр. Она открыла разворот и надежно приклеила скотчем ножик — рядом с фотографией первой жены Рода Стюарта, которая в своем интервью жаловалась на неудачные имплантаты молочных желез.
Быстрым движением, не оставляя себе времени на сожаления, она открыла закрашенную мутно-серым узкую вертикальную форточку. Свернув журнал трубочкой, она постаралась закинуть его как можно дальше. За окном лил дождь, но это даже к лучшему. Журнал будет валяться на дворе, в проходе между блоками, вместе с остальным мусором, выбрасываемым из окон, — недоеденной пищей, использованными тампонами, чайными пакетиками — до тех пор, пока всю эту кучу в очередной раз не разберут и не свезут на помойку.
Кейт закрыла окно и снова села за письменный стол. Главное для нее теперь, когда ждать осталось совсем немного, — быть начеку. Теперь у нее остался всего лишь один секрет.
Кейт положила распечатанный пакет с салфетками на видное место, там где надзирательница сразу его найдет. Глубоко вздохнула и попыталась снова сосредоточиться на работе. Но память снова и снова воскрешала в ее сознании заплаканные лица двух маленьких девочек.
Нуни как-то рассказывала, что на закладном камне фундамента тюрьмы Холлоуэй начертаны слова: «Да защитит Господь город Лондон и сделает его местом, наводящим вечный ужас на злодеев».
Если она «злодейка», это место должно наводить на нее ужас. Но чаша сия скоро будет испита до дна. Недолго осталось. Совсем немного.
Возможно, с наступлением утра она окончательно поверит в это. Ночью, когда здесь учиняются самые жестокие расправы, поверить в это непросто.
Кейт ощутила, как к ее горлу подступили слезы.
Глава 17
Старый дом приходского священника в Соммерсфорде оказался красивым старинным особняком в стиле эпохи короля Эдуарда, который едва ли кто-то из его прежних жильцов-викариев мог позволить себе протапливать в холодные саффолкские зимы, когда со стороны реки дул порывистый обжигающий ветер. Стоя на крыльце, Майкл чувствовал, как промозглая апрельская стужа пробирает до самых костей.
По имени, профессии и голосу, слышанному им по радио два дня назад, он пытался составить представление о профессоре. Воображение рисовало ему шестидесятилетнего седовласого аскета с худощавым аристократическим лицом, какие встречаются у мужчин австрийского происхождения.
Человеку, открывшему дверь, было слегка за тридцать, он был невысокого роста, толстоват, одет в мешковатые зеленые вельветовые брюки и стоптанные сандалии. У него были буйная темно-рыжая шевелюра и умное веснушчатое лицо балаганного клоуна.
— Надеюсь, путешествие было приятным, отец Майкл? Сожалею, что заставил вас проделать столь неблизкий путь. Как раз собирался заварить чаю. Если вы не против подождать секундочку… — Он махнул в сторону старой кожаной кушетки, жестом приглашая Майкла сесть. — Располагайтесь.
Майкл осмотрелся. Элегантная гармония интерьера гостиной с длинными бархатными занавесками и темными окрашенными стенами, сплошь увешанными картинами, приятно радовала глаз. В комнате царил, что называется, творческий беспорядок. Все было завалено газетами, раскрытыми книгами, медицинскими научными журналами, старыми номерами «Обсервер», на креслах валялись потрепанные рукописи.