— Когда я вернусь, тебя уже здесь не будет. Прими мои поздравления. Твой испытательный срок — до Нового года. Досрочное освобождение — награда за примерное поведение.
— Спасибо, до сих пор не верится.
— Ничего, привыкнешь. Тебя вызовут в отдел подписать необходимые бумаги. Вот тогда, я думаю, окончательно поверишь. — Он следил за выражением ее лица. — Мне известно, что ты намерена провести первый месяц в семье своего отца. Неплохая мысль, они будут рады видеть тебя.
Его голос изменил тональность, превратив очевидное утверждение в вопрос, на который Кейт не знала ответа. Дэвид Джерроу прочел это в ее взгляде и добавил:
— Тебя давно никто не навещал. Жаль, тебе сейчас было бы проще. Понимаешь, о чем я?
— Не все так просто… Там дети…
— Теперь все в порядке?
— Инспектор по надсмотру за условно-освобожденными в Бристоле беседовала с ним. Они обо всем договорились. Она подыскала для меня комнату на первое время.
Мистер Джерроу достал из внутреннего кармана курительную трубку. Кейт заметила, что в ней не было табака, но тем не менее он сунул ее в рот.
«Ног не чуя под собой, моряк торопится домой — котомка за плечами…»
— Возможно, это не самая блестящая идея, — медленно произнес он. — Не хочу казаться навязчивым, но на твоем месте я бы постарался, как только позволят средства, договориться с кем-нибудь из подруг и вместе подыскать подходящее жилье.
— С кем, например? — спросила Кейт простодушно.
Он потер пальцами чубук своей трубки.
— Ты права, — сказал он наконец. — У тебя было предостаточно времени, чтобы все обдумать. Не мне тебя учить.
— Можно мне позвонить вам? Рассказать, как устроилась.
Он ответил не сразу.
— Я бы этого не делал. Золотое правило начальника тюрьмы гласит: не поощряй отношений, — произнес он шутливым тоном. Потом добавил серьезно: — Я хочу сказать, забудь нас, как страшный сон.
Кейт туго свернула единственный свитер, который решила забрать с собой.
День заседания комиссии по условно-досрочному освобождению ознаменовал для нее начало новой жизни. Однако особой радости не ощущалось, она все глубже уходила в депрессию.
— Не смогу, — сказала она, не глядя в глаза человеку, стоящему за спиной, человеку, который все еще был ее тюремщиком. — Эти воспоминания навсегда останутся со мной. Пока живу. Пока дышу.
— Да, — ответил Джерроу. — Это я знаю.
Глава 20
Наверху в комнате для больных сестра Гидеон, которой надлежало оставаться в постели, стояла у окна, держась рукой за деревянную раму. Она наблюдала за тем, как монахини совершали привычный путь через монастырский двор, поочередно парами проходя под окном ее палаты. Часы показывали одиннадцать тридцать, время обеда.
Рядом с матушкой Эммануэль при помощи двух тростей ковыляла сестра Илред. Ее сухонькое тело было сломлено полиартритом, но сильному духу до поры удавалось одолевать болезнь. За ними — сестра Антония, чей великолепный голос придавал хоровому пению возвышенность и величие, ей, вероятно, и в голову не приходило, что она обладает поистине редким сокровищем. Следом шествовали сестра Льюис и сестра Жозе, монахини-француженки. За ними — сестра Винсент, ее резкая отрывистая походка выдавала импульсивность ее натуры, таким людям стоит немалого труда сдерживать в узде бурлящий ураган эмоций и чувств.
Сестры вошли в трапезную, голоса смолкли. Монахине, замыкавшей процессию, полагалось бесшумно приподнять металлический крючок и так же бесшумно закрыть за собой дверь; даже такая, казалось бы, мелочь, как закрытие двери, расценивалась как акт проявления любви к Господу. Сегодня эта миссия была возложена на сестру Давину. Несмотря на свой далеко не юный возраст, она была новообращенной. При вступлении в орден жизнь начинает свое исчисление заново, и младшими считаются те, кто в числе последних принял постриг.
Место сестры Давины было на краю последнего из трех длинных сосновых столов, лицом к остальным. На столе перед каждой стояли глиняная миска с ложкой из самшитового дерева, кружка и лежала щеточка для сметания крошек.
Наверху перед маленьким столиком, на котором едва разместился поднос с едой, склонив голову в молчаливой молитве, стояла Сара.