— Нет-нет, — перебил его отец Майкл. — Я пытаюсь найти Кейт по другой причине.
Он осмотрел тесную неприветливую каморку. Внутри пахло сыростью. Газовая плита, раковина, холодильник. Четыре большие серые металлические полки для бумаг. На узком столе в беспорядке валялись счета.
— В таком случае позвольте полюбопытствовать, кто вы такой? Из полиции? А то мне только этого не хватало, — всполошился Доуни и, не дождавшись ответа, продолжал: — Она ушла. Я ведь не мог держать ее здесь силой. Несколько раз звонили из службы пробации. Я им то же самое сказал. Кейт уже не ребенок.
Доуни сел за стол, его плечи тяжело опустились. Он выглядел маленьким и щуплым, совсем не таким, каким показался Майклу при встрече. На вид ему было около шестидесяти. Тяжелые морщины, пробороздившие щеки, черные кустистые щетки бровей.
— Я не из полиции. Я нахожусь здесь по делу другой вашей дочери, сестры Гидеон. Сары.
При упоминании ее имени лицо Доуни исполнилось ярости.
— Ну что за люди! Ну почему вам не придет в голову хоть ее-то оставить в покое? Кому она помешала, сидя в глухих монастырских стенах? Что тут, черт побери, происходит? Кто вы такой?
Отец Майкл предусмотрительно отступил назад. В этот момент Доуни был готов накинуться с кулаками на кого угодно.
— Нет, нет, как раз наоборот. Матушка Эммануэль попросила меня навестить вас ради ее же блага. Ваша дочь тяжело больна, мистер Доуни. Неужто вы не получали писем из монастыря? Мы уж было подумали, что вы сменили место жительства и не оставили нового адреса.
Его гнев испарился так же быстро, как и возник. Своей огромной рукой он рассеянно рылся в бумагах.
— Да, вроде были, где-то здесь. Кажется, припоминаю… В последнее время столько дел навалилось…
— Мы очень встревожены состоянием ее здоровья.
Отец Майкл рассказал ему о болезни сестры Гидеон.
Присев на край тощего матраца на узкой койке, он наблюдал за поведением ее отца. Доуни посмотрел за окно, стекло было грязным от засохших дождевых разводов. Его глаза были такого же золотисто-коричневого цвета, что и у его дочери, впечатление портили налитые кровью белки.
— А-а, — протянул он отстраненно. — Она теперь мне не принадлежит. Она принадлежит Церкви. И я не сомневаюсь, что Церковь сможет позаботиться о ней лучше, чем я.
Священник хотел что-то сказать, но Доуни, не замечая этого, продолжал:
— Сказать по правде, я потерял свою дочь давно. Когда Эйприл… умерла, я был в жалком состоянии, меня выбило из колеи — суд и все прочее.
Он шарил рукой в куче бумаг, пока не нащупал пачку сигарет. Быстрым натренированным хлопком Доуни заставил выскочить одну сигарету. Он зажег ее синей пластмассовой зажигалкой, поддерживая левой рукой дрожащую правую.
— Извините, — пробормотал он. — Даже говорить об этом… — Он глубоко затянулся и занял свое прежнее место. — Вы, вероятно, уже навели справки. Я утратил веру. Я больше не верю в Бога. Но Эйприл… в любом случае после… всего епископ был очень добр. По крайней мере, тогда я так считал. Сейчас я уже ни в чем не уверен. Его заботами Сару приняли в монастырскую школу без оплаты за обучение. Она была не в себе. Немудрено, потерять сразу и Эйприл, и Кейт… — Он провел рукой по редеющим волосам. — Иногда меня мучает мысль, что он отнял у меня дочь. Может, если бы мы остались вместе… кто знает? Я был неспособен принимать решения.
Отец Майкл неожиданно для себя сказал:
— Вы не баловали ее приглашениями в свой дом.
— Это верно, я нечасто забирал ее во время каникул. В общем, я как раз сошелся с Джен, ее дети тогда были совсем маленькими. Жили в тесноте. Сара не ладила с малышами, возникали трения. Хотя и не по ее вине. — Он торопливо добавил: — Она всегда была хорошей девочкой, нужно отдать ей должное. Это Кейт была сорви-голова. — Тень улыбки коснулась его губ, он добавил не без гордости: — Мой характер, к сожалению… Так вот, сказать прямо, отношения никак не клеились. Сара любила собак, с этим проблем не было, но она, бывало, и пальцем не пошевелит, чтобы помочь Джен по дому. Она никогда не давала себе труда навести порядок в своей комнате. Когда приходило время возвращаться в школу, там царил несусветный бардак. Джен это надоело. Я не вправе ставить ей это в укор. — Он тяжело опустился на другую кровать у стола. — Мы стали реже видеться, позже я узнал о ее решении вступить в орден. Я посчитал, что так будет лучше для всех. Я уверен, она никогда бы не совершила этот шаг, если бы сама не захотела этого. Понимаете, о чем я? — Он покосился на отца Майкла, пытаясь сквозь густое облако сигаретного дыма угадать его ответную реакцию. — Когда я сидел по другую сторону их проклятой решетки, мне казалось, — произнес он с горечью, — что там с таким же успехом мог сидеть совершенно чужой мне человек. Она уже не та девочка, моя дочка. Той больше нет.