Он сцепил пальцы в замок, словно отгораживаясь от неприятных воспоминаний.
— Бедная девочка Кейт. Тогда я ничего подобного не замечал. Я узнал об этом позже. И теперь не могу избавиться от мысли, что именно тогда что-то и пошло не так.
Помолчав немного, отец Майкл сказал:
— Мне очень жаль, что на долю вашей семьи выпали такие несчастья.
— Что вы сказали? — Мыслями он был далеко в прошлом. — A-а, да, благодарю за сочувствие. — Он тяжело вздохнул. — Наша семья перестала существовать. Она распалась давно. Она никогда… Она даже не… — Он устремил взгляд на отца Майкла и пожал плечами. — Может быть, это моя вина. У меня были другие женщины, она знала об этом. Но это было уже потом. — В его голосе слышалось отчаяние. — Когда мы только-только поженились, мы бегали по киношкам и ходили гулять, держась за руки. — Доуни нервно потер колени, затем что было сил сжал их пальцами. — Однако все есть как есть. Ничего уже не изменить. — Он встал. — Ни-че-го.
Чем больше отец Майкл слушал, тем яснее вырисовывалась в его мыслях картина прошлых событий. Из рассказа Доуни он получил подтверждение известного факта: Кейт убила ребенка и тем самым разрушила семью. Но теперь Майклу было очевидно, что семья распалась за несколько лет до преступления. Так, может, то, что натворила Кейт, было не причиной всех несчастий семьи Доуни, а их следствием? Он мысленно представил сестру Гидеон, ее золотистые с крапинками глаза, источающие такую страстную мольбу и неутолимую надежду. Вы поможете мне? Поможете?
Жалость и сострадание к обеим девочкам теснили его сердце, жалость и странное чувство, напоминающее любовь. Жалость и злость к этому человеку рядом, шаркающей походкой направляющемуся к двери. Этой растущей злости придавало пикантность ощущение некоего злорадного торжества.
— Неужели ничего? — эхом отозвался он. — Обе ваши дочери в серьезной беде, и, как я понимаю, довольно давно. Вы сами об этом говорите. Неужели их судьба интересует вас так мало?
— Я сделал все, что мог, — понуро ответил Доуни.
Майкл знал, что его вмешательство ничего не даст. Не его это дело. Ему вспомнились слова Лауры Пегрэм о том, как мало суду было известно об отношениях в семье Кейт. Потом статья в библиотеке Агентства печати, в которой говорилось, что во время суда ее родители сидели далеко от нее и даже не пытались ее приободрить.
— Я прочел репортажи о судебном процессе, — сказал он. — То, что вы мне рассказали о психическом состоянии вашей жены, ни разу не прозвучало в зале заседаний.
Минуту или две Доуни зловеще молчал. Затем он бессильно рухнул на стоящий рядом с ним стул.
— Расскажи вы суду об отношениях внутри семьи, — наседал священник, — дело приняло бы совсем другой оборот, это ведь ясно как божий день. Ребенок жил в нескончаемом кошмаре. Господи, ну почему вы оба молчали?
Его расслабленные вытянутые пальцы как нельзя более точно выражали состояние беспомощности и безнадежности. Он долго молчал. Отцу Майклу даже показалось, что он не слышал его слов.
— Мы и в мыслях не допускали, что суд вынесет обвинительный приговор. — В голосе звенело напряжение. — Мы и представить не могли, что ее дело будут рассматривать по всей строгости закона. Бог мой, ей ведь было всего двенадцать лет!
Отец Майкл держался за свое.
— Адвокаты должны были вас предупредить о том, что не стоит сбрасывать со счетов вероятность того, что ее признают виновной. Играя в такую опасную игру, вы сильно рисковали. И проиграли.
Доуни поднял голову, в его глазах разгоралась ярость.
— Что вы об этом можете знать? — рявкнул он. — Вы и вам подобные. — Он и не трудился прятать желчную язвительность. — Что мне, по-вашему, надо было сделать? Встать перед всеми и заявить, что мою жену тошнит от одного моего вида, что в течение многих лет она грозит покончить собой и, более того, пытается это осуществить? Что она содрогается при мысли, что ей придется провести еще один день с таким мужем, как я, под одной крышей? Это я должен был, по-вашему, сказать? Рассказать им о порезанных запястьях, горстях снотворного, чтобы паршивые газетенки наперебой судачили о нас и перемывали нам кости? — В уголках его рта скопившаяся от избытка чувств слюна походила больше на пену, руки были крепко сжаты в кулаки, которые с тяжестью опускались каждый раз, когда он хотел подчеркнуть свои жестокие слова. — Бог свидетель, и без того дела шли — хуже не придумаешь. И при всем этом вы считаете, что я должен был посвятить целый свет в подробности нашей семейной жизни? Чтобы утянуть всех нас в трясину? А вы подумали, каково бы было девочкам, если бы все узнали, как мы живем, если бы все стали хихикать у них за спиной? К тому времени у нас и так немного осталось. Мы были на виду. Мы не имели больше чувства собственного достоинства. — Он судорожно вздохнул. — У нас как у семьи не было будущего.