Я избавилась от уроков, когда Катенька вышла замуж, и, став женой бригадира Анатолия Старосельцева, забрала меня с собой в мужнино поместье. С этого момента закончились все наставления и советы. Отныне и навсегда моя роль была определена, и высший свет навеки затворил двери перед дочерью Петра Николаевича Перовского.
Я не была расстроена, Селина, отнюдь. За мной не было никакого приданого, да и история смерти отца моего пятном легла на мою судьбу. Отказавшись от девичества в пользу своего друга Катеньки, я даже кое-что выиграла. Когда у нее родился сын — наследник богатства Соколовых, названный в честь деда Владимиром, я была рядом. И я навсегда осталась рядом с ним — сначала с младенцем, беспокойным, крикливым, своенравным, как мать и бабушка, потом с мальчиком — вихрастым задирой, дергавшим домашних девок на волосы.
Катенька правила домом так же, как мать — сурово, строго, никому не давая спуску. Ее муж, Анатолий Александрович, добрейшей души человек, с удовольствием оставался в тени своей красавицы-жены, правда, за ее спиной заговорщически и очень по-доброму улыбаясь — ему нравилось, что возлюбленная его Катрин — такая командирша. Он погиб под Бородино, когда Володе было всего четыре года.
Я помню, в моей груди что-то екнуло тогда, когда мы получили письмо, и Катя, рухнув в кресло с белым листком, закрыла рукой лицо, по которому бежала судорога. Я тогда почему-то впервые за долгое время вспомнила о своем отце и его смерти... Мы плакали с Катей вместе тогда, но каждая — о своем.
Когда Володе исполнилось четырнадцать, стало ясно, что красивее мальчика в семействе Соколовых не сыскать. Катенька заразила всех (и меня тоже) мечтами о богатой красавице-невесте, которую непременно надобно подобрать Володе, пока он еще молод.
— Не хочу, чтобы Володеньке досталась какая-нибудь охочая до приданого вертихвостка, — говорила она мне вечер за вечером, перечитывая Володины письма, которые он часто писал ей из гимназии.
Я пожимала плечами. Мальчика я обожала, да и не только я — к тому времени, как молодой Старосельцев окончил гимназию, за ним прочно закрепилась репутация великолепного фехтовальщика, танцора и острослова.
Друзья боготворили Володю. У нас в доме постоянно слышались голоса, толпились гусары лейб-гвардейского полка, в котором теперь служил Катенькин сын. Бальная зала превращалась в фехтовальную, и нам с хозяйкой дома приходилось наблюдать леденящие кровь шуточные поединки на рапирах. Катенька бледнела, как полотно, и мне приходилось уводить ее из залы под руку.
— Возвращайтесь, Марья Петровна! — кричал мне вслед Володя. — Возвращайтесь, вы ведь не боитесь вида крови, я знаю!
Да, Селина, этот лихой мальчик любил меня. Совсем маленьким он называл меня «Маи», часто приходил в библиотеку, где я коротала часы за книгами, забирался в соседнее кресло и просил рассказать историю о войне, где сражался и погиб его отец. От войны отечественной и едва ли забытой мы переходили к войнам старины, приключениям, путешествиям, героям. Когда Володе надоедало, он начинал баловаться — стаскивал с моего носа пенсне, становился передо мной в позу, и, нацепив пенсне на свой курносый нос, начинал передразнивать своего гувернера, англичанина Лорримера.
Я смеялась до упаду.
Катенька видела, что я и ее сын очень близки, но не препятствовала, хотя, к тому времени, как Владимир Анатольевич вырос, дружба между старой девой тридцати шести лет и молодым человеком, едва достигшим семнадцатилетия, могла многим показаться предосудительной. Но мы держали ее в тайне. На людях я была всегда Марья Петровна, всегда почтительно и всегда с любезной улыбкой, и только наедине вежливая улыбка превращалась в искренний смех, а Марья Петровна — в Мари.
— Мари, пойдемте в зимний сад. Я сегодня имел замечательный экзерсис с Берсеневым, хотел бы вам показать.
Чаще всего «экзерсис» означал кровоточащее плечо или проткнутую почти насквозь ногу. Я брала бинты и лечила нашего героя.
— Матушка же шуму поднимет… после того, как в чувство придет, — оправдывался Володя.
Я только вздыхала.
Как ни пытались мы с Катей предостеречь Володю от ошибки, она все же его и нас не миновала. На одном из вечеров в доме Темниковых, дворян из небогатого и незнатного семейства, он познакомился с тезкой матери, Катей, сестрой Михаила Темникова, с которым тогда он водил тесную дружбу. Прежде, чем мы с графиней успели опомниться, они полюбили друг друга, и Володя, наш мальчик, наша надежда, сделал девице предложение руки и сердца.