Так что в письме не было ничего подозрительного или нарочного.
Как не было ничего подозрительного или нарочного в том, что в доме Елизаветы Ивановны гостила в этот раз ее близкая подруга, графиня Луначарская со своей внучкой, Элен, которая только-только начала выходить в свет.
Элен имела прекрасное образование, говорила на нескольких языках, чудесно пела и была невероятно хороша собой — и это не считая того, что происходила из знатнейшего и богатейшего семейства. Молодых людей тут же познакомили, и обе бабушки в один голос, сначала тихо, а потом все громче и громче стали говорить о том, какой они были бы красивой парой.
Мы с Катей всячески их поддерживали.
Но молодой красавице не требовалась наша поддержка, она вела свою игру блестяще.
В одно мгновение Элен дразнила Володю, доводила до белого каления, ставила под сомнение абсолютно все его таланты, а в следующее — взмахивала ресницами, нежно смеялась и, заливаясь милым румянцем, признавала, что он в жизни еще лучше, чем о нем говорят. Она то кокетничала, то поражала своей откровенностью, то была дерзкой и острой на язык, то вдруг скромно опускала глаза и, казалось, готова была лишиться чувств от смущения.
Володя был ошеломлен и очарован.
Неловкая, стеснительная и простодушная Катя Темникова, путающая французские падежи и запинающаяся на каждом слове, в тусклых платьях, давно вышедших из моды, казалась бледным мотыльком в сравнении с этой яркой бабочкой.
Катя и я удвоили свои усилия. Мы расхваливали манеры Элен, ее красоту, веселый независимый нрав, мы вспоминали или придумывали — и упоминали будто невзначай — нелепости, сказанные или сделанные Катей Темниковой, маскируя их под вуалью фальшивой жалости и сочувствия. И когда мы вернулись в Петербург, и Катерина Владимировна пригласила Темниковых в гости, только слепой не заметил бы, как сильно Володя вдруг переменился к своей невесте, как начал стыдиться ее неуклюжести и простоты.
К концу вечера оскорбленная до глубины души холодностью, с которой ее встретил жених, Катя Темникова набралась смелости и подошла ко мне. Селина, я вела себя с ней так высокомерно и неприлично надменно, как не вела себя ни с кем и никогда. Катя ушла, едва сдерживая слезы, и Володя почти не скрывал того, что тяготился ее присутствием.
Но что я могла бы сказать этой девочке, как я могла бы поручиться за сердце другого человека?
Ах, если бы все потом не случилось так быстро, Селина! Ах, если бы только Катенька не вызвала тем же вечером сына в библиотеку, чтобы настоять на отмене свадьбы, если бы дала ему хотя бы немного времени разобраться в своих чувствах...
Но жизнь не знает сослагательного наклонения, Селина. Она совсем не готова предполагать.
На следующее утро после злосчастного бала Володя поехал к Темниковым, официально забрать у отца невесты свое слово. Вернулся оттуда он бледный и несчастный: Михаил, брат Кати, не пожелал терпеть позора и вызвал Володю на дуэль...
Ту ночь я и Володя провели в библиотеке. Он написал матушке длинное, полное нежности письмо, выпил рюмку коньяку. Усевшись в кресло напротив, попросил меня отдать письмо Екатерине Владимировне, «даже если ничего не случится».
— Мари, почитайте мне что-нибудь, пожалуйста. Хотя нет, не надо. Просто побудьте рядом. Не хочу быть сейчас один.
Я кивнула. Закрыв глаза, Володя откинулся в кресле, а я открыла книгу и заскользила взглядом по строчкам, не видя их и не понимая.
Утром, в три часа, Володя встал и разбудил меня — я задремала над книгой.
— Не стану будить матушку, — сказал он. — Да и вас бы не стал, Маша. Но уж очень тяжело уходить из дома вот так, ни с кем не попрощавшись.
Мы молча встали друг напротив друга. Я взяла Володину голову в свои руки и поцеловала холодный лоб, и перекрестила его, и он коснулся губами моей щеки, став первым и последним мужчиной, который подарил мне поцелуй, и так же молча вышел.
Через час Катерина Владимировна имела известие о том, что ее сын получил смертельное ранение в область живота. Через два дня, несмотря на усилия доктора Пирогова, он умер, не приходя в сознание.
Я плохо помню те дни. Я была в беспамятстве, Катенька была в беспамятстве, мы обе винили себя и друг друга, и Темниковых, и даже Элен... А потом, сразу после похорон, я замолчала, чтобы никогда больше не сказать ни слова.