Какое-то время походив по кабинету и выждав, когда поулеглось чувство негодования, Фолькенхаузен спросил Нагеля:
— Угроза Сопротивления, изложенная в ультиматуме, реальна? Как вы думаете, господин штурмбанфюрер?
Нагель пустил очередное кольцо дыма, поднял на Фолькенхаузена тяжелый взгляд.
— Судя по тому, что сегодня ночью в десяти километрах от Брюсселя по дороге на Льеж взорван бензовоз с горючим — угроза реальна.
— Но, простите, какое отношение имеет эта диверсия к ультиматуму Сопротивления?
— Прямое, господин генерал, — раздраженно бросил Нагель недокуренную сигарету в пепельницу на столе. — К сожалению, прямое.
— Не понимаю.
— Здесь и понимать нечего. Сегодня утром дежурному офицеру гестапо позвонил неизвестный бельгиец и заявил, чтобы уничтожение бензовоза мы считали подтверждением серьезности ультиматума.
— Вы полагаете… — хотел что-то уточнить Фолькенхаузен, но Нагель недовольно поморщился и он умолк.
— Это подтверждают шофер бензовоза и следовавший с ним лейтенант. Партизаны их отпустили, но предупредили, что, если будут казнены заложники, то в следующий раз к солдатам и офицерам Германии такого великодушия проявлено не будет.
Нагель говорил глухо, с трудом выдавливая слова и Фолькенхаузен улавливал в этом внутреннюю тревогу шефа гестапо, его обеспокоенность положением дел в бельгийской столице. Подобную тревогу переживал он и сам, а Нагель продолжал раскрывать тайны своей службы и тем самым убеждать Фолькенхаузена в том, что ультиматум Сопротивления — не пустая бумажка, что его нужно принять всерьез и быть готовым ко всяким неожиданностям.
— Мне, господин генерал, — говорил он, — удалось внедрить в Сопротивление своего агента. Правда, он еще далек от руководителей движения, чтобы информировать меня о их планах, но даже те сведения, которые я от него получаю, представляют немалую ценность.
Обратив внимание на пытливый взгляд Фолькенхаузена, продолжил не без рисовки.
— Например, сегодня утром от него получено сообщение, что для выполнения угрозы, содержащейся в ультиматуме, то есть для уничтожения шестидесяти наших офицеров из лесов Арденн в Брюссель направлено семнадцать бывших офицеров бельгийской армии. Они вооружены и способны пойти на любую крайность.
У Фолькенхаузена на лице застыло выражение недоумения и он проговорил неуверенно:
— Не может быть.
— Я тоже хотел бы так думать, — ответил Нагель. — К сожалению, это соответствует действительности.
— Гестапо располагает достоверными данными?
— Данные гестапо всегда достоверны, генерал, — прозвучал недовольный голос Нагеля и тут же, изменив налет досады на доброжелательность, штурмбанфюрер продолжил: — В местах вероятного появления террористов я усилил наблюдение силами офицеров гестапо, полиции, бельгийской службы безопасности, наконец, агентуры. Предусмотрены облавы и обыски, которые будут осуществлены накануне времени расстрела заложников, когда террористы, по всему видно, должны занять боевые позиции.
— Есть обнадеживающие результаты? — поинтересовался Фолькенхаузен.
— В девять часов утра у здания гестапо задержаны и арестованы два студента университета с оружием.
— Они причастны к Сопротивлению и ультиматуму?
— С ними сейчас работают. Не исключено, что так.
Их разговор прервал настойчивый телефонный звонок. Фолькенхаузен поднял трубку и по мере того, как выслушивал чей-то доклад, становился все мрачнее. Положив трубку телефона, он обратился к Нагелю.
— Господин штурмбанфюрер, как вам известно, с утра семьи заложников направились к тюрьме Сент-Жиль. Сейчас же, по докладу дежурного офицера комендатуры, на улицах Брюсселя, следующих к тюрьме, появились сотни людей с черными траурными повязками на рукавах пальто. Количество их с каждым часом возрастает.
На суровом лице Нагеля появилось выражение крайней ожесточенности. Для него было ясно, что такая, с точки зрения гестапо, элементарно простая операция, как уничтожение заложников, которая в других оккупированных странах проходила без осложнений, в Брюсселе обретала опасный характер. Вокруг нее сплетался и все туже затягивался узел таких событий, с которыми, ко всему видно, надо было считаться.
— Создается впечатление, что ко времени казни заложников все жители Брюсселя выйдут на улицы города, — вслух рассуждал Фолькенхаузен.
Нагель недобро посмотрел на него, дав понять, что не нуждается в его рассуждениях и сам хорошо представляет серьезность положения в Брюсселе, сознает, что история с заложниками достигает кульминации, чреватой опасностью, что надо принимать какие-то меры, которые бы исключили массовое выступление против нового порядка в бельгийской столице. Его односторонне ориентированный разум искал пути решения этой проблемы прежде всего в усилении, ужесточении режима, применении силы, способной сломить сопротивление, подавить демонстрацию протеста. Однако в его сознание все же пробивалась мысль о компромиссном решении. Он не находил конкретной формы ее выражения, но сознавал, что нужно поступить как-то иначе. Мысль об освобождении заложников не раз приходила ему в голову, но казалась настолько нелепой, что он тот час отбрасывал ее, как совершенно неприемлемую.