Нойдорф начал без вступлений, конкретно и четко, будто напрямую с какого-то совещания руководителей гестапо передавал отлитые в строгие формулировки указания.
— В Берлине и в ставке фюрера считают необходимым сделать все возможное, чтобы террористка публично осудила совершенное ею убийство Крюге. Найдите возможность скомпрометировать ее, чтобы ослабить то впечатление, которое она произвела на бельгийцев. Не допустите развертывания террора в Брюсселе против наших войск и оккупационной администрации. Вы меня слышите? — спросил Нойдорф.
— Слышу, господин обер-фюрер, — подтвердил Нагель с замирающим сердцем. Он-то представлял, что значило, «публично осудить», «скомпрометировать», «не допустить». Легко «считать необходимым», а как сделать?
— Вот и отлично. Напоминаю о личной ответственности перед рейхсминистром СС Гиммлером и ставкой фюрера.
В трубке что-то щелкнуло, и голос Нойдорфа исчез. Нагель медленно положил трубку, глубоко задумался, заново оценивая обстановку в Брюсселе, размышляя над выполнением указаний Нойдорфа. И по мере того, как время отдаляло их разговор, привнося относительное успокоение, у Нагеля созревал комплекс мер оперативного и войскового порядка, среди которых меры в отношении Марины занимали первое место. Чтобы уменьшить политический резонанс убийства Крюге, поразмыслив, он решил не утруждать себя полетом оперативной фантазии, а приступить к тому, что ему конкретно предписывалось — склонить Марину публично осудить себя. Правда, выглядело все это в значительной мере абсурдно — не такова она, чтобы пошла на подобное предложение, не затем дважды рисковала жизнью, чтобы отказаться и осудить свой поступок. Но делать было нечего, и он вызвал к себе Старцева.
* * *Часами неподвижно полулежал Шафров на постели с высоко взбитыми подушками. Его худое, костлявое лицо осунулось, приняло землистый цвет, некогда живые, энергичного блеска глаза попритухли, глубоко провалились в глазницах. Ему казалось, что в кабинете Фолькенхаузена он лишился невосполнимой частицы здоровья, и теперь ничего не оставалось делать, как всем своим немощным существом чувствовать, как постепенно уходят силы, оставляя его, обезоруженно-беспомощного, наедине с приближающейся смертью. Но как бы ни было тяжело, с щемящим чувством он думал о Марине, терзал себя виною перед нею. Его обнажившаяся для печали душа страдала от сознания того, что все уже кончено и ничего нельзя сделать для спасения дочери.
В комнате появилась Людмила Павловна. Накинутая на голову черная траурная шаль разительно подчеркивала ее сильно поседевшие волосы. На утомленном лице сухо, выплакано блестели печальные глаза.
— Что слышно о Марине? — спросил Шафров.
— Сначала, Сашенька, выпей лекарство.
Часто заморгав, скривив болезненно лицо, она отошла к буфету, где стояли флаконы с различными снадобьями, и вскоре оттуда на всю комнату потянуло запахом валерьяны, настоем каких-то приторных трав. Через минуту, другую она подошла к Шафрову, протянула мензурку с жидкостью, посоветовала:
— Вот выпей, дорогой, и успокойся. С сердцем не шутят, Сашенька. Врач велел тебе не волноваться, — Губы ее скорбно искривились.
— Что с Мариной? — повторил свой вопрос Шафров, недовольно отстраняя дрожащей рукой мензурку.
— Выпей, — мягко настаивала Людмила Павловна, — Потом поговорим.
— Ну, хорошо. Давай, выпью.
Он брезгливо поморщился, вылил в рот содержимое мензурки, положил голову на подушку и лежал с закрытыми глазами, будто ощущая исцеляющую силу лекарства. Полежав так, повернул голову к жене, примостившейся на краю постели, передал пустую мензурку.
— Королева бельгийцев Елизавета обратилась к Гитлеру с посланием, — ответила Людмила Павловна на выжидательный, требовательный взгляд Шафрова, — Королева просит Гитлера помиловать нашу Марину. Гитлер, должно быть, послушает ее величество Елизавету.
Шафров выдержал паузу, спросил недоверчиво:
— Королева заступилась за Марину?
— Да, заступилась. И я очень надеюсь… — Глаза Людмилы Павловны бесслезно замигали, лицо, сморщилось и сама она как-то сжалась, стала беспомощной и жалкой. Опасение за жизнь Марины в конец измотало, ослабило ее. Долгие молитвы, обращенные к Богу, не приносили утешения, и она искала поддержку у мужа.