Шафров опустил влажную ладонь на ее тощую, будто высохшую руку, поискал слова утешения, в которых она больше всего нуждалась, но не нашел их и ничего не сказал. Он лишь нежно гладил руку жены и молчал.
Крепко-накрепко связала их судьба, и прожили они в паре всю нелегкую, долгую жизнь, вырастили и поставили на ноги детей, а сами незаметно приблизились к финишу. Всякое бывало между ними и согласие, и размолвки. Жесткие жернова жизни терли, притирали их характеры и то, что было шершавое, несогласное, что разъединяло, — отсевалось, отбрасывалось. С годами этот процесс выработал у них замечательное качество человеческих отношений — взаимопонимание, дополнение друг друга, и Шафров был доволен, что его семейная жизнь, несмотря на сложности и трудности, шла в основном по ровной, наезженной колее без встрясок и ушибов. И только одно оставалось несогласованным с тех пор, как оказались они в эмиграции — отношение к Родине. Время заставило Шафрова пересмотреть свои взгляды на Советскую Россию, но оно оказалось бессильным перед Людмилой Павловной, которая не могла простить большевикам революции. Она не видела иной России, кроме той, которую оставила в двадцатом году, не понимала, что возврата к старому нет и быть не может и от этого все больше ожесточалась. Монархические убеждения оттолкнули от нее сначала Шафрова, затем Марину и в семье прочно обосновалась несогласованность взглядов на Родину. Шафрову до сердечной боли было жалко ее. И сейчас он печально смотрел на нее, убитую горем, растерявшуюся, и думал, что ее вера в силу коронованных особ до сих пор остается неколебимой — она верит в заступничество Елизаветы!
— Вряд ли послушает Гитлер королеву, — ответил он, — Елизавета уже не королева. Для Гитлера она такая же бельгийка, как и все остальные женщины.
— И все же послание королевы дает надежду, — наставала на своем Людмила Павловна.
— Разве только надежду, — согласился Шафров и перевел разговор, — А что зять? Что Юрий?
— Дома лежит. Его в гестапо так пытали, что еще долго придется лежать. Изверги. Божьей кары нет на них. Что с человеком сделали? — прослезилась Людмила Павловна.
— Ты вот что, — посоветовал Шафров, — сходи к нему, помоги и передай, чтобы, когда поднимется на ноги, не искал связи с партизанами. Нагель выпустил его не для того, чтобы он в постели на мягкой перине отлеживался, а для того, чтобы проследить за ним, выяснить, с кем он и Марина связаны были. Нагелю нужны сведения о связи Марины с партизанами. Вот что тут главное. Юрию надо повременить, осмотреться. Поняла?
— Что ж тут не понять? — обиделась Людмила Павловна. — Поняла.
— Вот и хорошо. Что бельгийцы?
— Вчера на улицах Брюсселя убили еще двух бошей. В одном здании, где расположились немцы, взорвали бомбу.
— Это уже подходяще, — оживился Шафров, — Бельгийцы последуют примеру Марины. Фашисты еще почувствуют, что такое ненависть народа.
— Успокойся, успокойся, нельзя же так.
Лицо Шафрова медленно угасало от возбуждения, обретая резкие, сухие черты и только в глазах еще горели огоньки внутреннего удовлетворения, гордости за бельгийцев, за свою дочь.
— Одно не пойму, — недовольным голосом пожаловался он. — По всему видно, Марина давно готовилась убить фашиста, а я ничего не знал. Не сказала и после того, как убила. Не доверяла? Мне не доверяла? Родному отцу?
— Наверное, волновать тебя не хотела, — успокаивающе ответила Людмила Павловна.
Шафров досадливо спросил:
— Меня, извольте видать, не хотела волновать? А, может быть, в этом благословенном Богом деле я был бы добрым советником. И наверняка был бы! А она молчала! Девчонка!…
Шафров умолк, закрыл от усталости глаза и только после длительной паузы заговорил спокойно, одобряюще.
— Марина поступила правильно. Когда мне в военной комендатуре об этом сказали генерал и гестаповец, я был потрясен и счастлив.
— Молю Бога за Марину, — прошептала Людмила Павловна, привычно поднимая глаза к небу. — Боже, спаси рабу твою. Спаси и помилуй.
Шафров выждал, когда она закончила свою несложную молитву, сказал потускневшим голосом.
— Фашисты ее расстреляют. Они не могут поступить иначе, — И ужаснулся своим словам, прозвучавшим с убийственным спокойствием.
— Боже ты мой! Доченька родная! — залилась в ответ горячими слезами Людмила Павловна и уткнулась лицом в грудь Шафрова.