Торопливо нащупав ногами место для упора, он еще раз неожиданным рывком попытался сбросить с себя немца, но тот, по-звериному зарычав, с удвоенной силой налег на него, словно хотел заживо вдавить в землю. Цепенящая волна ужаса захлестнула Марутаева — он понял, что справиться с немцем не хватит сил. Правда, через секунду ему все же удалось несколько ослабить захват рук немца и вдохнуть свежий воздух. Но это было лишь мгновение, за которым со стороны немца последовал такой силы зажим горла, что Марутаев ощутил будто налитые кровью глаза болезненно вылезают из орбит. Голову распирала чудовищная боль, ломило в висках, во рту пересохло до отвратительной шершавости. С тоской подумал он о пистолете, преждевременно и беспечно вложенном в карман, дотянуться до которого не было никакой возможности.
Марутаев потерял счет времени. Конечно, оно отсчитывалось сейчас не часами, а минутами, но каждая из этих минут, наполненная драматической борьбой, казалась ему бесконечно долгой и невыносимо тяжелой. Отправляясь на операцию, он и предположить не мог, что ему суждено было оказаться в смертельно опасном положении, что и секунды с неумолимой жестокостью будут отсчитывать его время. От понимания всей глубины постигшей его трагедии, от сознания, что судьба привела его к последней черте, от страстного желания выстоять и выжить, Марутаев ощутил в себе какой-то внутренний, потайной прилив сил и, преодолевая боль, напрягшись до онемения мышц, резким движением рванул руки немца в стороны. В этот рывок он вложил всего себя, все, что еще имел его измученный, доведенный до предела, организм. Руки немца сорвались с его шеи, ставшей влажной и скользкой. Марутаев, судорожно набрав в легкие воздух, теперь поспешно, в одно мгновение вцепился в горло немца. Следующим рывком сбросил его с себя на землю и у дороги Брюссель—Льеж в свирепой и смертельной схватке сплелись два тела — русского человека и немецкого фашиста. Они катались по траве со звериным рычанием, сдавленными воплями и дрались не на жизнь, а на смерть, которую кто-то один должен был принять. Мысль о смерти приводила их в ярость. Марутаев был на пределе сил, как на пределе сил был и немец, но ни тот, ни другой не позволяли себе передышки, потому что каждому казалось — еще одно усилие и противник испустит дух. Они забыли об оружии, которое могли применить. Впрочем, если бы и вспомнили, то прибегнуть к нему не смогли бы. Пистолет Марутаева во время борьбы вывалился из кармана и затерялся где-то в траве, автомат немцу надо было перевести из-за спины, чего не давал делать Марутаев. Озверев, они видели только одну возможность уничтожить друг друга — задушить, и оба стремились к этому с непостижимой жаждой и упорством.
В какой-то момент Марутаев почувствовал, что немец начал заметно сдавать. Он еще сопротивлялся, но сила сопротивления ослабевала с каждой секундой и, наконец, настал тот момент, когда он, стремясь оторвать руки Марутаева от горла, уже не смог это сделать с той решимостью, как это делал минутой раньше, а только слабо потянул их в стороны и затих. Марутаеву не верилось, что закончилась смертельная схватка и он не отпускал немца до тех пор, пока не почувствовал, что немец мертв. Но даже после этого, чтобы окончательно удостовериться в победе, приложил ухо к его груди и, не услыхав биения сердца, облегченно вздохнул. Победа была полной, но Марутаев не испытывал радости, а сидел у трупа немца опустошенный, с растерзанным видом, медленно остывая от схватки, приходя в себя.
Ломило горло, страшно болела голова, легким не хватало воздуха и он дышал жадно, поспешно, взахлеб. На правой щеке, которой касался груди немца, проверяя, бьется ли его сердце, ощутил влагу и вытер ее ладонью. Ладонь стала мокрой, липкой.
«Кровь! Немец разбил мне голову?» — подумал Марутаев и поспешно ощупал ее. Ран и кровоточащих ушибов не обнаружил, но не успокоился. «Откуда же кровь на лице? — навязчиво пульсировала в его голове мысль. Он осмотрел рядом лежавшего немца. И на его мундире у правого плеча заметил обширное темное пятно. Потрогал рукой. Да, это была кровь и Марутаев впервые после схватки скупо улыбнулся, довольно подумал: «Все же я его ранил».
* * *Двадцатого июня 1941 года военный комендант Брюсселя генерал Фолькенхаузен и начальник гестапо штурмбанфюрер СС барон фон Нагель каждый по своей линии: первый — из ставки Гитлера, а второй — из Главного управления имперской безопасности Германии — получили шифротелеграммы, в которых им категорически предписывалось к исходу дня двадцать первого июня разработать и быть готовым ввести в действие необходимые меры безопасности, исключающие любые выступления местного населения против оккупационных властей. Нагелю также предлагалось в ночь на двадцать второе июня произвести аресты и изолировать от общества бельгийских коммунистов, антифашистов, просоветски настроенных лиц.