На Брюссель быстро опускались сумерки поздней осени. Людей у «Маннекен Пист» заметно поубавилось, Марина почувствовала себя беззащитно открытой для постороннего взгляда и заволновалась, упрекая себя в том, что пришла на место встречи раньше назначенного времени. Но желание встретиться с Деклером, а больше всего познакомиться с представителем сопротивления полковником Киевицем, было так велико, что к монументу «Маннекен Пист» она неслась будто на крыльях и явилась раньше обусловленного часа. Киевиц, по рассказу Деклера, был необыкновенным человеком. В трагическую для Бельгии ночь — 28 мая 1940 года — на командном пункте короля Леопольда он смело выступил против капитуляции и в ту же ночь с группой офицеров ушел в Арденны, чтобы поднимать бельгийцев против фашистов. На встречу с Киевицем Марина возлагала большие надежды, надеясь получить от него какое-то особое задание. Быть может, убивать фашистов. Кажется, она и на это была готова. После нападения Германии на Советский Союз всем своим существом она поняла, что это было нападение на ее родной дом, который надо защищать. Увлёкшись размышлениями о предстоящей встрече с Киевицем, она и не заметила, как за ее спиной оказался Деклер.
— Простите, мадам. Я, кажется, немножко опоздал, — сказал он. — Проклятые боши. Трижды проверяли документы.
— О, мсье, зачем извинения? Я все понимаю правильно.
— Вот и прелестно. Прошу, мадам, — попросил он Марину, взял ее под руку и повел в ресторан «Националь». Конечно, она могла попросить найти для встречи более конспиративное место, чем ресторан, но, подумав, решила, что Киевицу с Деклером виднее.
Хозяин «Националя» Бенуа, человек роскошной внешности с великосветскими манерами, обладающий исключительной выдержкой и тактом, на этот раз будто изменил себе. Он нервничал, суетился. С несвойственной ему поспешностью метался по залам ресторана, проверяя сервировку столов, заглядывал на кухню и давал указание поварам, делал замечания всем, кто попадался на пути. Лицо его покрылось красными пятнами, высокий лоб блестел испариной. Он подходил к зеркалу, окидывал взглядом свою представительную фигуру в смокинге, отмечал растерянный вид, но не находил в себе силы успокоиться, обрести прежнюю неторопливую важность. Он ожидал прибытие в ресторан на ужин заместителя военного коменданта Брюсселя майора Крюге с компанией немецких офицеров и поэтому волновался, старался лично вникнуть во все детали подготовки ужина, чтобы, не дай Бог, не допустить ошибки, за которую, возможно, придется расплачиваться дорогой ценой — в Брюсселе хорошо знали жестокость Крюге к бельгийцам.
— Сервировать стол и обслужить по высшему классу, — приказывал он официантам, хлопотавшим у стола. — Поймите, у нас сегодня ужинает заместитель военного коменданта Брюсселя с офицерами!
Выпалив это, придирчиво смотрел на официантов, которые, по его мнению, работали слишком медленно, не замечая, что он, их хозяин, уже вспотел от хлопот и забот.
— Все сделаем, — лениво ответил Гастон Меран, переставляя бокалы на столе. — Гости останутся довольны.
— О Боже, — вспомнил Бенуа, — А флажки? Я поручил вам, — набросился он на второго официанта, — поставить на стол флажки со свастикой. Вы забыли?
— Простите, но я, кажется, действительно забыл, — ответил с деланным безразличием официант Мишель Жакен. — Одну минуту.
— Ничего и никому поручить нельзя, — возмущался Бенуа, наблюдая затем, как Мишель медленно поставил на стол бокалы, зачем-то поправил и так правильно лежавший прибор, и, критически осмотрев стол будто убеждаясь, что сделано все правильно, также медленно, словно дразня хозяина своей неторопливостью, пошел из зала. — Все стали до невозможности забывчивыми. От чего? От страха?
— От ненависти к оккупантам, — не отрывая взгляда от стола, будто не Бенуа, а кому-то другому, ответил Гастон.
— Да вы с ума сошли, — понизил до шепота голос Бенуа и опасливо посмотрел по сторонам на редких гостей ресторана.