— Для чего? — спросила Марина и в блеске ее глаз Киевиц уловил недовольство, подумал, что не за тем она шла к нему, чтобы слушать его расплывчатые объяснения.
— Для будущих боев, когда внешние силы освобождения смогут оказать нам помощь, — ответил он, не отступая от инструкций Сопротивления и недовольно умолк, испытывая угрызения совести.
— Простите, Анри, — услыхал он горечью схваченный голос Марины, — но я не понимаю вас. Вы предлагаете сидеть и ждать пока внешние силы не освободят Бельгию? Но где эти силы? За счастье надо бороться!
Взгляд ее помрачнел и уставился на него, как казалось Киевицу, с презреньем. Холодный ветер отчуждения вихрем пронесся между ними и так нестерпимо больно хлестнул его, что в нем взыграло задетое самолюбие. Он не мог позволить, чтобы его подозревали в трусости. А именно так Марина могла расценить его отказ от убийства Крюге ссылкой на руководителей сопротивления.
— Ну, что вы на меня так смотрите? — испытывая досаду за то нелепое положение, в котором он оказался, спросил Киевиц. Покоробленный ее настойчивостью, напоминанием о том, что за счастье надо бороться, он ответил с предельной откровенностью: — Мадам, не я руковожу Сопротивлением и определяю его стратегию и тактику. Не я. Если хотите знать, — блеснул он огнем своих глаз на Марину, — я сам готов идти в Брюссель убивать фашистов.
— Зачем же тогда дело стало? — холодно прозвучал голос Марины.
— Есть дисциплина, которой я обязан подчиняться, — отчаянно защищался Киевиц, — Главное сейчас — саботаж всех приказов и распоряжений немецкого командования.
Марина отвела взгляд от его лица, которое выглядело сейчас виноватым и жалким. Она считала его честным человеком, не сомневалась в его готовности идти в Брюссель убивать фашистов и в тоже время хорошо понимала, что положение подчиненного, тактика саботажа, которой он должен следовать, не позволяли ему принимать полностью самостоятельные решения.
— Саботаж? — медленно проговорила Марина и, осуждающе посмотрев на обескураженного Киевица, сказала, — К сожалению, Анри, саботажем приказов фашистского командования победы не достигнешь. Так я понимаю. Ее достигают иными путями. Сталин призывает советских людей, оказавшихся на нашем положении в оккупации, бить фашистов. Понимаете? Бить! Уничтожать! А мы саботируем…
Киевиц, пораженный ее убежденностью, хотел было запротестовать, но она жестом руки остановила его и, какое-то мгновение спустя подняла на него широко распахнутые глаза, в которых он прочел еще один упрек.
— Разрешите мне убить майора Крюге, — услыхал он ее взволнованный голос, специально подчеркнутое «мне», и вздрогнул и от неожиданности решительно высказанной просьбы, и от в упор нацеленного на него требовательного взгляда.
— Вам? — опешив и несколько помолчав, спросил он удивленно. — Женщине?
Просьба Марины оказалась для него ошеломляющей. Оттолкнувшись руками от стола, он отодвинулся вместе со стулом на некоторое удаление и с этого расстояния рассматривал ее изучающим взглядом, пытаясь понять, откуда у этой хрупкой и милой дамы такая решимость. Он представлял ее в той роли, которую она до сих пор прилежно и четко выполняла, но вообразить убийцей Крюге не мог.
Марина поняла его сомнение, и как могла убедительнее стала развивать свою мысль, доказывать правомерность просьбы. При этом в каждое слово она вкладывала такие чувства боли за свою Родину и любви к ней, что не понять ее было просто нельзя.
— Поймите, Анри, меня, русскую женщину, — звучал ее проникновенный, до хрипотцы приглушенный волнением голос. — По ночам мне снится Россия в огне пожарищ, залитая кровью русских людей. Снятся виселицы с повешенными людьми, братские могилы погибших, старики и дети, которые тянут ко мне руки, молят помочь им, обреченным фашистами на смерть, — Ее запальчивый и страстный голос, со слишком обнаженной болью, понизился до шепота и она умолкла. Проглотив ком, подступивший к горлу, произнесла убежденно выстраданное сердцем решение, — Я должна помочь им. Должна, понимаете? Это мой долг! Майор Крюге умрет. А бельгийцы потом завершат то, что начну я.
Высказав все, что хотела, ради чего приехала на явку с Киевицем, Марина умолкла. Молчал и он. Притихшие, в странной окаменелости сидели они за столом, размышляя над трудной проблемой, которую поставила перед ними жизнь.
Киевиц чувствовал себя так, будто сердцем прикоснулся к горю Марины, и, опаленное этим горем, оно подсказывало то единственно правильное решение, за которым к нему приехала эта русская женщина. Но имел ли он право принимать такое решение? Он опустил голову и сидел молча, словно под тяжестью непосильного бремени, давившего ему на плечи, которое он не мог, не имел права сбросить. Как много было общего в их взглядах! Ведь он и сам пылал такой же неистребимой ненавистью к фашистам, какой пылала Марина. И не красивого слова ради заявил, что готов убивать их. Так какой же дать ответ, если они были единомышленниками?