— Господин штурмбанфюрер, — прервал он размышления фон Нагеля. На его бледном лице была растерянность, — Из военной комендатуры мне сообщили, что наши войска под Москвой потерпели серьезное поражение.
Барону фон Нагелю показалось, что где-то рядом разорвалась бомба, и мощная волна горячего спрессованного воздуха, густо насыщенного отвратительным запахом дыма и едкого тротила, ударила в грудь, забила дыхание. Он окаменело застыл за столом, недоуменный взгляд нацелил на Зауэра, словно спрашивал, в своем ли тот уме?
— Официального сообщения Берлина об этом пока не имеется, — докладывал Зауэр несвойственным ему потускневшим голосом, — но английское радио сообщает, что наши войска под Москвой ведут ожесточенные оборонительные бои. Неся большие потери в живой силе и технике, они отступают на запад под давлением превосходящих сил противника.
Зауэр умолк, не решаясь передать полностью то, что ему сообщили из военной комендатуры, и в кабинете повисла тревожная тишина. Посеревшие, плотно сжатые губы Нагеля разъялись, и в этой тишине прозвучало хрипло, сдавлено:
— Докладывайте. Чего остановились?
— Московское радио вещает о… разгроме нашей группировки войск под Москвой, — закончил Зауэр и печально умолк.
— Разгроме?
Ответа Зауэра не последовало, и тишина вновь наполнила кабинет. Нагель задыхался. Наконец, он вспомнил, что за воротником у него зажат угол салфетки, крахмальной жесткостью давившей на горло, и нервным движением руки бросил ее на стол.
— Может быть, это провокация русских? — усомнился он, цепляясь взглядом, ищущим поддержки, за адъютанта, — В предсмертной агонии они на все способны.
Зауэр неуверенно пожал плечами.
— Видимо, нет, господин штурмбанфюрер.
— А что Берлин? — после длительного молчания спросил Нагель надтреснутым, сухим голосом.
— Пока молчит.
Нагель тяжело вздохнул, словно оправляясь от тяжелого состояния, сумрачно приказал Зауэру.
— Все телефоны переключить на меня. — С грустной улыбкой заключил, — Обед окончен.
Щелкнув каблуками, Зауэр вышел. Минутой позже официантка выкатила из кабинета обеденный столик, и Нагель предался размышлениям о положении дел на Восточном фронте и в Бельгии. Он сел за письменный стол в привычное, обжитое кресло, но прежнего удобства в нем почему-то не испытал. Сообщение о поражении под Москвой выбило его из наезженной колеи, и он теперь путался в собственных мыслях. Но уму его нельзя было отказать в рассудительности. Пережив первый приступ шока, он одолевал неизбежную в таких случаях депрессию чувств и разума, пытаясь объективно осмыслить происшедшее.
Резкий звонок телефона прервал его размышления, — Господин штурмбанфюрер, здравия желаю, — приветствовал его Старцев угоднически и с достоинством.
— Здравствуйте, — ответил Нагель сухо.
— Есть важная информация, — снизил голос Старцев, осторожности ради, видимо, прикрыв микрофон трубки ладонью. Именно таким он сейчас представлялся Нагелю. — Прошу встречи, господин штурмбанфюрер.
Нагель недовольно поморщился — звонок Старцева был не ко времени. К тому же он недолюбливал этого генерала без войска, всеми силами стремившегося из их отношений извлекать материальную выгоду. Правда, в голодном Брюсселе такое стремление было вполне объяснимо — от голода никто не хотел умирать, но Старцев переступал рамки приличия. Информацию о настроениях, политической ориентации русской эмиграции, которая, по мнению Нагеля, в силу своей враждебности к Советскому Союзу особой опасности для Германии и оккупационной администрации не представляла, и сведения о которых и пфеннига не стоили, Старцев преподносил таким образом, будто небольшая колония русских в Бельгии составляла взрывную силу, способную повести за собой бельгийцев и требовал за такие сообщения и выводы сотни марок, продукты питания. Старцев набивал себе цену и Нагель до поры, до времени терпел его гиперболические преувеличения, как терпел и высокомерие, постоянное подчеркивание значимости своего веса в русских эмигрантских кругах, полагая, что лучше иметь среди них хоть такого человека, чем никого. Кроме того он считал, что рано или поздно Старцев им понадобится.