«Сволочи! — подумал Борис Арнольдович про неизвестных хозяев местности. — Распускают своих, понимаешь…» И стал озираться по сторонам в поисках какого-нибудь средства защиты, но никакого средства не нашлось. Не мог же он посчитать им подводное ружье. Между тем тигр, заметив пищу, приготовился к прыжку.
Борис Арнольдович второй раз за один день почувствовал себя мертвым. Второй раз — это много для одного человека, который к тому же не каскадер и не доброволец эксперимента на выживание.
Тигр совсем было прыгнул, но тут мелькнула стремительная тень другого существа, не такого крупного, зато не менее решительного. И даже более. Что-то Бориса Арнольдовича схватило, поволокло, подсадило. А дальше уж его тело сообразило само — оно уцепилось за нижние ветки какого-то дерева, подтянулось и через минуту стало недосягаемым для зубов и лап полосатого зверя, который лишь удивленно лупал глазами да позевывал, провожая взглядом ускользнувшую добычу.
На сей раз Борис Арнольдович быстрее пришел в себя, нежели после первого спасения, видимо, начал адаптироваться к роли спасаемого. Он обнаружил, что сидит на огромном тропическом дереве, внизу метался посрамленный тигр, а вокруг, на ветках, располагались большие хвостатые обезьяны. Около десятка. И одна обезьяна-спасительница протягивала Борису Арнольдовичу что-то продолговатое.
— На, поешь, ты, наверное, голоден, — запросто сказала обезьяна, отчего Борис Арнольдович чуть не свалился с дерева.
— Брось, Нинель, ты же видишь, он дикий, да еще и перепугался, трясется весь, — донеслось сверху.
И тут все загалдели наперебой. Борис Арнольдович только головой крутил да глаза выпучивал, забывая закрывать сам собой распахивающийся рот. Нинель тыкала ему каким-то местным плодом в зубы, а он рассеянно откусывал и жевал, жевал и откусывал, не решаясь включиться в общий галдеж, ему казалось, что, скорей всего, он таки погиб в зубах зверя или еще раньше, в волнах бушующего моря, ибо если он не погиб, то что вообще происходит? Где он? Почему обезьяны говорят? По-русски!
Впрочем, через некоторое время, по крайней мере, одну вещь Борис Арнольдович понял отчетливо — местные плоды хороши. И насыщать ими голодную утробу чертовски приятно. А по вкусу они напоминают одновременно и свежий апельсин, и мясные пельмени. Как ни странно. Никогда бы и в голову не пришло, что такое сочетание может доставить удовольствие.
В конце концов Борис Арнольдович как-то даже немного опьянел от еды, почувствовал вернувшуюся и возросшую радость жизни и поправимость всего того, что нуждается в исправлении. Он стал проще смотреть на происходящее, вспомнил, что утро вечера мудренее, зевать начал. Это либо неизвестные плоды так действовали, либо пришел конец моральным силам, не осталось их более на то, чтобы адекватно воспринимать сумасшедшую действительность. Даже главная забота — немедленно сообщить безутешной семье о чудесном спасении — как-то стушевалась, перестала казаться совершенно неотложной. Раз уж обстоятельства так сложились.
Раз уж абсолютно невозможно, не откладывая, мчаться куда-то туда, неведомо куда…
Между тем вокруг Бориса Арнольдовича собралась уже целая стая обезьян. Они висели там и сям по нескольку штук на ветке, причем многие вниз головой, ветки угрожающе гнулись и трещали, но никто не обращал на это внимания.
— Ну ладно, хватит вам его разглядывать, — сказал наконец некто седоватый и облезлый, вероятно, самый из всех рассудительный, — время позднее, в Город пора.
— Айда, — Нинель легонько подтолкнула Бориса Арнольдовича в спину, — пошли. Домой пора. В Город. А то председателя заругают.
Она говорила так, словно пыталась что-то втолковать глухонемому или иностранцу. Только теперь Борис Арнольдович заметил, что за спиной у Нинели висит неведомо откуда взявшийся рюкзак, а на животе у нее — естественная сумка. Тоже не пустая.
— Да, правильно! — хлопнул Бориса Арнольдовича по плечу Самуил Иванович, так звали рассудительного, и первым скакнул с дерева на дерево. Видимо, где-то в обозначенном им направлении находилось то, что все именовали Городом. Вслед за Самуилом Ивановичем метнулась было и остальная стая.
— Ну, — Нинель еще раз подтолкнула Бориса Арнольдовича уже сильнее, — видишь, ночь. Будет мне из-за тебя!